Дочь Марины Цветаевой

Биография Марины Цветаевой

“Лучший из ныне живущих поэтов России”, по версии эмигрантского критика Осоргина, она была вне литературных течений и группировок, творя глубоко женственную и исповедальную лирику, отразившую в себе ее противоречивый внутренний путь с Белым движением, возвращением в Советскую Россию, романтическим духовным подъемом и жестоким разочарованием.

Будущая великая поэтесса, прозаик, эссеист и драматург появилась на свет в 1892 году в красивом особняке в Трехпрудном переулке в старой части Москвы, представлявшем собой фактически городскую усадьбу со множеством дополнительных строений для слуг и патриархальным бытом. Несмотря на это, семья Марины была далеко не дворянской: ее отец, Иван Владимирович Цветаев, происходил из семьи священнослужителей, но своим старанием добился известности как ученый-искусствовед, а впоследствии стал первым директором и основателем нынешнего Музея изящных искусств имени А. С. Пушкина. Ее мать, Мария Александровна Мейн, была смешанного происхождения: ее отец, директор Земельного банка, имел среди предков сербов и остзейских немцев, а мать была полькой. Брак Цветаевых не был счастливым, потому что Мария Александровна была младше мужа на двадцать один год и пережила к тому времени опыт несчастной любви, а Иван Владимирович тосковал по покойной первой жене, дочери историка Иловайского, оставившей ему двоих детей. Несмотря на это, именно брачная неудача матери была причиной того, что Марина и ее младшая сестра Ася получили замечательное домашнее образование и рано узнали шедевры мировой литературы, прежде всего немецкой. Как поэтесса позднее объясняла своему знакомому, поэту Юрию Иваску, ей не нравились Толстой и Достоевский из-за того, что “я в мире люблю не самое глубокое, а самое высокое, потому что русского страдания мне дороже гётевская радость, и русского метания – то уединение”.

Вкусы юной Марины были причудливы и интересны: в ранней юности она была поклонницей Наполеона и даже с согласия отца одна поехала в Париж смотреть спектакль о трагической судьбе сына великого императора “Орлёнок”, поступок по тем временам и смелый, и дорогостоящий, а потом назло всей эмиграции защищала Горького против Бунина, несмотря на всю разницу во взглядах. Ее мать рано умерла, оставив профессора Цветаева вдовцом во второй раз, и тут Марина с Асей получили полную свободу. Марина писала стихи, прежде вызывавшие неодобрение матери, Ася стала атеисткой и написала об этом книгу “Королевские размышления”. Что любопытно, мужей сестры себе выбрали сами.

Первым, кто предложил девушке руку и сердце, был ее старший друг поэт Эллис (Лев Львович Кобылинский), известный в те годы декадент, ставший первооткрывателем для семнадцатилетней сироты мира современной поэзии, но та ему отказала. “Слово “жених” тогда ощущалось неприличным, а “муж” (и слово и вещь) просто невозможным”, как вспоминала впоследствии Цветаева. Ее первой любовью стал друг того самого Эллиса, который, несмотря на отказ, опубликовал стихи молодой сочинительницы в своем альманахе “Мусагет”, – Владимир Оттонович Нилендер. Однако с ним у Марины ничего не получилось, что позднее она отразит в стихотворении “Невестам мудрецов”:

Они покой находят в Гераклите,
Орфея тень им зажигает взор…
А что у вас? Один венчальный флёр!

Книга Нилендера, известного в те годы специалиста по античной философии, о его любимом Гераклите сохранится у Цветаевой до конца жизни, но ее мужем было суждено стать другому. В 1911 году поэтесса поехала на отдых в Коктебель, где проводила дни в компании поэта Максимилиана Волошина, его матери и собранной вокруг “мудрого Макса” молодежи. Там она и познакомилась с худощавым голубоглазым Серёжей Эфроном, юношей необычной судьбы и происхождения. Матерью его была Елизавета Дурново, представительница древнего и знатного рода, а отцом – еврей Яков Эфрон, оба принадлежавшие к партии народников. Несмотря на то, что в семье было девять детей, родители Сергея занимались революцией всю свою жизнь, а матери даже пришлось бежать за границу с младшим сыном, где тот покончил жизнь самоубийством из-за выговора учителя, а вслед за ним ушла на тот свет и Елизавета. И полная драматизма судьба, и спокойный характер Эфрона потрясли Марину и вызвали к жизни ее, пожалуй, самое знаменитое стихотворение, где она пишет, что в “его лице трагически слились / Две древних крови” и предсказывает ему насильственный конец. В январе 1912 года они поженились, и тогда же вышел второй сборник стихов поэтессы. В том же году состоялось и другое венчание: глубоко беременная сестра Ася вышла замуж за первого мужа Бориса Трухачева, с которым через два года разведется, чтобы выйти замуж за Маврикия Минца, которому Марина посвятила стихотворение “Мне нравится, что вы больны не мной”.

В браке с Сергеем Эфроном Марина родила трех детей: Ариадну, Ирину и Георгия (“Мура”), причем последняя дочь умерла в младенчестве от болезни, вызванной как голодными революционными годами, так и небрежностью матери, откровенно не интересовавшейся этим ребенком. В то время, когда Ася разводилась с первым мужем, Марина завела роман с женщиной, рыжеволосой и зеленоглазой поэтессой Софией Парнок, которая была на семь лет старше себя. Позднее Цветаева отразила его в цикле стихов “Подруга”, имеющем также название “Ошибка”. Самое известное произведение цикла, “Под лаской плюшевого пледа…”, отражает начало ее чувственных сексуальных отношений с Парнок, которая была на семь лет старше Марины и всю оставшуюся жизнь вспоминала их давний роман. Несмотря на измену и холодность жены, Сергей Эфрон остался ей верен. Позднее он будет прощать жене все увлечения, как платонические, так и более “реальные”.

И на это были свои основания. Цветаева позднее говорила дочери Ариадне (Але), что все романы были нужны ей для стихов, и, возможно, это действительно было так. Марина писала восторженные письма другим поэтам, например, Волошину, Ахматовой (восхищения со стороны Анны Андреевны не последовало) и блестящей литературной мистификации Черубине де Габриак, которая, будучи простой учительницей Лилей Дмитриевой, выдавала себя по замыслу Николая Гумилёва за француженку-католичку. Однако только дружба с Мандельштамом вылилась как в эпистолярный роман, так и в настоящий, когда Осип Эмильевич даже посетил Москву и провел с поэтессой незабываемое время:

Откуда такая нежность?
Не первые – эти кудри
Разглаживаю, и губы
Знавала темней твоих…

Правда, в 1914 году ей пришлось разлучиться с мужем, которого призвали в действующую армию, и долгое время его не видеть. В эти годы Цветаева открыла для себя политическую поэзию, сочиняя свой пересказ былины о Стеньке Разине и “верноподданические” стихи о царе Николае Втором, а позднее – и о Белом движении, где в Добровольческой армии сражался Сергей Эфрон. Это направление ее творчества получило всенародную известность и отразилось в поэзии самих белогвардейцев, например, Николая Евсеева, который писал:

Хорошо Марина описала
Быль про Дон, про белых лебедей.
Слов прекрасных сказано немало.
Ей хвала от доблестных людей.

Правда, это было далеко не все содержание этого писательского периода в жизни Цветаевой. В 1917 году она познакомилась с поэтом Павлом Антокольским, стихи которого слышала и раньше, и вместе с ним очутилась в студии Вахтангова, театральный быт которой ее восхитил и сподвиг на первые опыты в драматургии. Там же она встретила очаровавшего ее актера и режиссера Юрия Завадского и прототипа главной героини “Повести о Сонечке” Софью Голлидэй. Пьесы, написанные Цветаевой в те годы, исключительно просты по композиции и, как правило, разворачиваются в минувшие годы: “Фортуна” посвящена красавцу XVIII века герцогу де Лозэну, “Феникс” – Казанове. Можно сказать, что все они так или иначе были посвящены Завадскому, а позднее и Голлидэй – как написала сама Марина, вручая той пьесу “Каменный Ангел”, “Женщине – Актрисе – Цветку – Героине”. К сожалению, восторженное мнение поэтессы о подруге не оправдалась: Софья Голлидэй вышла замуж, покинула сцену и рано умерла.

В 1921 году Цветаева, переживавшая смерть дочери и потрясшую весь литературный мир России раннюю кончину Блока, получает весть о свое муже и перебирается вместе с ним в Чехословакию, заехав в Берлин и издав там несколько своих произведений военных лет. Там она остается надолго, взяв на себя заботы по обеспечению семьи, в то время как ее муж Сергей принимает решение вновь начать получать образование, поступив на филологический факультет. Непрактичным человеком Эфрон останется до конца жизни: его единственным местом работы до тайной работы на НКВД будет участие в эпизодических ролях французского немого кино, например, в ленте 1928 года “Мадонна спящих вагонов”, где Сергей сыграл роль одного из пассажиров. За это время Цветаева пережила ряд романов, в основном оставшихся эпистолярными – с критиком Александром Бахрахом, молодым Пастернаком и великим австрийцем Райнером Марией Рильке, который искренне любил русскую культуру и о встрече с которым поэтесса мечтала, пока не услышала весть о его кончине. Только один человек, Константин Родзевич, чуть не сделал так, чтобы Марина ушла от всепрощающего мужа к нему.

Как впоследствии вспоминала Ариадна Эфрон, Родзевич был “… коммунист, мужественный участник французского Сопротивления”, он “выправил начальную и печальную нескладицу своей жизни, посвятив ее зрелые годы борьбе за правое дело, борьбе за мир, против фашизма”. Вскоре таких же взглядов стал придерживаться и муж самой Марины Сергей Эфрон, и их старшая дочь. К 1921 году в среде русской эмиграции возникло направление “сменовеховства”, получившее название по сборнику “Смена вех”, высказывавшему идею о логичном продолжении коммунизма из общинного строя русского крестьянства, а также о постепенной эволюции советской власти к буржуазным формам быта и отношений. В 1925 году Эфроны переехали в Париж, где их неприятно поразило общественное расслоение и неравенство. К тому времени Сергей уже окончил университет, в семье родился долгожданный сын Георгий, а в Париже изгнанников, как им казалось, ждала безбедная жизнь в более культурно разнообразной среде эмиграции. В 1926 году Эфрон принял на себя должность выпускающего редактора журнала “Версты”, у которого вышло всего три номера, а Цветаева, пишущая поэму “Перекоп” о белогвардейцах, подверглась критике молодого поколения поэтов, среди которых выделялись Нина Берберова, Довид Кнут и Юрий Терапиано с всесильным тогда Адамовичем. Тем временем она переживает очередную утрату – гибель влюбленного в нее юноши Николая Гронского, попавшего под поезд парижского метро, и постепенное отдаление мужа и дочери, увлекшихся большевистскими идеями. Аля стала художником-графиком, подавала большие надежды, а Цветаева увлеклась молодым поэтом Анатолием Штейгером, принадлежавшим к идейно чуждому ей кружку Адамовича.

Тем временем Эфрон, написавший, что с лозунгами Белой гвардии “было легко умирать… но победить было трудно”, оказался завербован НКВД. Сначала Сергей думал, что содействует Союзу возвращения, занимавшемуся подготовкой репатриации русской эмиграции, и лишь позднее догадался об истинном начальстве, которое ежемесячно выплачивало ему зарплату. В 1937 году Ариадна уехала в Советский Союз, а через несколько месяцев после этого Париж потрясло известие, что Эфрон причастен к убийству чекиста-невозвращенца Игнатия Рейсса, и ему было поручено срочно возвращаться на покинутую родину, чтобы дать отчет в своих действиях перед НКВД. В 1939 году Цветаева с сыном последовала за мужем, которого не раз пыталась покинуть.

Через некоторое время Ариадна, Георгий и Сергей были арестованы, но только для Сергея Яковлевича тюремное заключение оказалось фатальным. В фильме “Мадонна спальных вагонов” он сыграл в небольшом эпизоде приговоренного к расстрелу, и позднее этот жизненный сценарий станет реальностью. После допроса и девятимесячного следствия, в ходе которого Эфрон ни разу не оговорил ни себя, ни сослуживцев, его расстреляли 30 июля 1941 года. Муж на 45 дней пережил знаменитую жену, которая в это время уже покоилась на Петропавловском кладбище Елабуги, где переживала эвакуацию. Депрессия Цветаевой была очевидна и уже ей привычна: так, первая попытка самоубийства – отравление – относится у поэтессы к 1910 году. Хотя больше такая ситуация не повторялась, душевное состояние Марины было надломлено арестом дочери и в особенности сына, а также невозможностью жить и печататься в новой, теперь уже советской, России. 31 августа 1941 года Марина Цветаева повесилась. Как вспоминала Лидия Чуковская, сломленная горем Марина как-то сказала ей: “Сейчас решается моя судьба… Если меня откажутся прописать в Чистополе, я умру. Я чувствую, непременно откажут. Брошусь в Каму”. В Чистополе была небольшая писательская колония, где ее знакомый, поэт и партийный функционер Асеев мог бы похлопотать о переводах для нее.

В 1944 году Георгий Эфрон, участвую в боях в составе штрафного батальона, был ранен и отправлен в госпиталь, дальнейшие его следы теряются. Ариадна Эфрон будет освобождена только в 1956 году, проведя несколько лет в лагерях и так не сумев создать семью со своим женатым поклонником Самуилом Гуревичем, которого расстреляли в 1951 году.

Читайте также:  Дети Олега Табакова

Дочери Цветаевой: Шокирующая история бессердечной матери и поэтессы…

Продолжение про дочерей Цветаевой, которых она сдала в приют, так как не хотела ради еды работать на скучной работе и не могла пойти на рынок распродавать, как мещанка, драгоценности.

Спустя время она стала приходить в приют и кормить дочерей, но только старшую. Приносила ей даже сладости. Когда ее спрашивали, почему она не угостит маленькую, Цветаева возмущалась: «Отнимать у Али?» Когда Цветаевой сообщили в приюте, что младшая дочь все время кричит от голода, та лишь ответила: «При мне она пикнуть не смела. Узнаю ее гнусность». Это было о ребенке неполных трех лет.


Ариадна из приюта все время писала матери. По уговору, она должна была называть мать чужой тетей — чтобы не обязали вернуть детей, потому что при живых родителях в сиротский дом не брали. Письма из приюта не отправлялись, их Цветаевой передали, когда она забирала старшую. В письмах старшая каждый день писала матери, что Ира кричит нестерпимо от голода, что у нее начали оказывать органы и она по несколько раз за ночь обкакивается. Девочки спали в одной кровати. Цветаева возмутилась снова гнусностью трехлетнего ребенка, который какал водичкой, потому что погибал от голода. Прочитав эти письма уже дома, она не пришла в приют, ни принесла младшей дочери даже сахара. И не поехала на похороны. О смерти Ирины матери сообщили словами: «Ребенок умер от голода и тоски».
Ариадна писала из приюта: «Висят иконы Иисуса и Богородицы. Всё время в глазах и душе Ваш милый образ. Ваша шубка на меху, синие варежки».
Если зима и голод, а у вас есть шуба, ваш ребенок не должен умирать от голода. Шуба менялась на еду. Это закон рынка.


Вот что еще писала матери семилетняя Ариадна:
«У Вас я ела лучше и наедалась больше, чем у этих. О мама! Если бы Вы знали мою тоску. Я не могу здесь жить. Я не спала еще ни одной ночи еще. Нет покою от тоски и от Ирины. Тоска ночью и Ирина ночью. Тоска днем и Ирина днем. Марина, я в первый раз в жизни так мучаюсь. О как я мучаюсь, как я Вас люблю. Я низачто не пойду в школу. Там не то не то. Мне нужны Вы. Всё время у меня тяжелая голова, и думаю, думаю, думаю об Вас».
А Цветаева писала пьесы, ходила на литературные чтения и думала, что так всем будет лучше…
Не надо ссылаться на эпоху и право любить детей по-разному. У кого есть дети, признайтесь: может такое быть, что вы едите (дома и в гостях), а ваш ребенок распух от голода и у него отказал кишечник? Речь идет не о нелюбви, а о ненависти. Она не выбирала между спасением одной и другой. Это не тайфун, когда у матери в каждой руке по ребенку и она должна выбрать, кого спасать. Цветаевой хватило бы сил спасти обоих. И вообще не сдавать их в приют. Цветаева уморила ребенка голодом. Ненавидела дочь и не посчитала нужным ее спасать.


Если кто не понял, повторяю пример в красках: у вас двое детей, одного вы приходите кормить, пока второй тут же, на кровати, лежит в предсмертной дизентерии. Даете старшему сахар, пирожки, вареную картошку. На вас хорошая одежда, вы приехали в приют на такси, дома у вас остались драгоценности и живопись. Вы садитесь на краешек кровати, гладите, жалеете одного ребенка и не смотрите на второго, который умирает. Потом уходите, у вас поэтическое выступление. Голодный умирает, больной болеет. Вам нет дела до голодной дочери и некогда заниматься больной. Пускай она скучает — в приюте тоже хорошо. Приезжаете, когда старший ребенок при смерти. Забираете домой, сами кормите, лечите. Второй ребенок лежит в луже кровавого поноса. Вам все равно.

В блокаду женщины, работавшие там, где можно было слизнуть хотя бы опилки, научились, как волчицы, срыгивать дома украденное. Женщины с детьми 1-3 лет, падая в обмороки, до изнеможения совали детям в рот грудь, вызывая релактацию. Бывали случаи, когда 5-7- и даже 11-летних детей находили полуживых на груди окоченевшей матери. Уже отключаясь от голода, мать из последних сил подползала к ребенку и совала ему в рот грудь. Потому что до того, как она остынет и окоченеет, ему может достаться хотя бы капля молозива и он дотянет до санитарного обхода, во время которого собирали трупы.

У меня есть дальний родственник, который во время сталинского голода в Белоруссии выжил, потому что уже совсем потеряв силы, мать заставляла его сосать грудь и что-то из этой груди тянулось. Ему было 11 лет. Мать погибла.
Я живу в районе, где стояли немцы и были партизаны. После каждой партизанской атаки немцы выжигали всю деревню, где были родственники партизан. Знаю женщину, чья мать с еще несколькими соседками сбежала накануне расправы и больше недели стояла в болоте. Прятались там и не могли выйти. Маленьких детей пришлось убить — они кричали и выдали бы. Оставшихся двоих, 5-6-лет, три женщины больше недели кормили грудью. Сами ели тину и осоку. Все дети выжили.

А вы говорите, эпоха Цветаеву заставила! Вот матерей моих соседок эпоха заставила кору обдирать, долбить ее, мочить и делать детям оладьи. В глухой лес за грибами ходить заставила. К медведям и волкам. А Цветаеву заставить не смогла

Ариадна Эфрон: как сложилась судьба дочери Марины Цветаевой

Дочь Марины Цветаевой и Сергея Эфрона была разносторонне одаренным человеком, но ее талантам так и не суждено было раскрыться в полной мере – значительную часть своей жизни Ариадна Сергеевна Эфрон провела в сталинских лагерях и сибирской ссылке – по злой иронии судьбы, именно в Туруханском крае – в тех местах, где когда-то отбывал свой срок ссыльный Иосиф Джугашвили.

Как она сама о себе писала

В сборнике «Ариадна Эфрон. История жизни, история души» приводится автобиография дочери Марины Цветаевой, датированная 1963 годом. К тому времени она уже состояла в Союзе писателей СССР, много переводила – Гюго, Бодлера, Верлена, Готье. Автобиография А. Эфрон предельно кратка, период до 1921 года, момента выезда родителей заграницу, в ней не отражен (Ариадна Эфрон родилась в 1912 году в Москве, с 1921 по 1937 годы вместе с родителями жила в Чехословакии и Франции).

В советскую Россию (то бишь, уже в СССР) семья вернулась весной 1937 года. Двадцатипятилетняя Ариадна была уже состоявшейся творческой личностью, в Париже она окончила два училища, получила опыт художника-иллюстратора, сотрудничала как оформитель с французскими и русскоязычными журналами, переводила на французский язык, в том числе, и советских поэтов (в частности, Маяковского). По возвращении в СССР Ариадна Эфрон занималась журналистикой, переводами и иллюстрированием – до 1939 года, когда и ее, и отца Ариадны Сергея Эфрона арестовали, обвинив в антисоветской деятельности. Ариадне дали 8 лет за шпионаж, из которых она провела в лагерях 6 лет.

Письма как свидетельство эпохи

В трехтомнике «Ариадна Эфрон. История жизни, история души» сообщается, что в енисейском Желдорлаге (Красноярский край) узница ГУЛАГа была швеей-мотористкой, шила солдатские гимнастерки. Ада Федерольф, сидевшая вместе с Эфрон и оставившая воспоминания о пребывании дочери Цветаевой в лагере, вспоминала, что в 1943 году Ариадну, никогда не нарушавшую режима, внезапно перевели в штрафной лагерь – якобы она наотрез отказалась «стучать» на других заключенных.

Филолог Ирина Чайковская проанализировала письма Ариадны Эфрон, которые она писала в детстве, из лагеря и туруханской ссылки. Из этих писем видно, что дочь поэта Цветаевой повзрослела гораздо раньше своих сверстниц. Шестилетняя (!) девочка писала о своей маме как об «очень странной, … совсем не похожей на мать, … не любящей маленьких детей…». Восьмилетний ребенок анализировал выступление Блока эпитетами беспощадного литературного критика (от Ариадны в этих письменных впечатлениях доставалось и матери).

Письма Ариадны Эфрон, написанные «вне свободы», – это отдельные, самостоятельные литературные произведения. Все они были опубликованы только после ее смерти. Так случилось, что письменные ходатайства после ужесточения лагерной жизни этой узницы ГУЛАГа смогли облегчить ее участь – удалось передать на волю записку гражданскому мужу Ариадны, журналисту ТАСС Соломону Гуревичу, который добился ее перевода в мордовский лагерь в Потьме.

Гуревич был одним из близких Ариадны Эфрон («единственный муж», как она сама его называла) людей, поглощенных сталинским молохом – журналиста расстреляли в последний день 1951 года по обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации. Ариадна узнала о его смерти только спустя 3 года. Впрочем, и о смерти своей матери, повесившейся в Елабуге, и о расстреле отца, о гибели на фронте брата – обо всем этом Ариадна Эфрон узнала много позже.

В мордовском инвалидном лагере, по воспоминаниям Ады Федерольф, Ариадна Эфрон «расписывала деревянные ложки».

В 1948 году Ариадну Эфрон освободили. Непродолжительное время она проработала преподавателем рязанского художественного училища. В этот период переписывалась с Борисом Пастернаком, к ней приезжал гражданский муж Соломон Гуревич. Но уже в феврале 1949 года Эфрон выслали в Туруханский край как неблагонадежную, «ранее осужденную». Как она сама писала в автобиографии, пришлось работать там художником-оформителем в поселковом доме культуры. Реабилитировали Ариадну Эфрон только в 1955 году.

«Ни кола, ни двора»

Так Ариадна Эфрон писала Борису Пастернаку, «дорогому Боре», после реабилитации, делясь планами о возвращении в Москву. Ей к тому времени исполнилось уже 47 лет, и у Ариадны Эфрон было больное сердце, она пережила неоднократные гипертонические кризы еще в молодости.

Ариадна Эфрон на протяжении 20 лет после освобождения из ссылки реабилитации занималась переводами, собирала и систематизировала литературное наследие своей матери (оно будет опубликовано только после смерти Ариадны Эфрон). Калужский городок Таруса, где когда-то проводили детство Марина и Анастасия Цветаевы, стал и для Эфрон любимым местом уединения для творчества. В тарусской больнице Ариадна Эфрон и умерла летом 1975 года на 63 году жизни – от обширного инфаркта.

Загадка Марины Цветаевой: почему великая поэтесса не стала хорошей матерью

Одна из лучших русских поэтесс Марина Цветаева не могла себе простить смерть младшей дочери Ирины от голода в сиротском приюте. Был ли этот поступок жестоким или единственно возможным? Любила ли Цветаева дочерей, могла ли и хотела ли спасти жизнь им обеим? Современники по сей день не могут дать однозначные ответы на эти вопросы.

Такие разные дочери

Чтобы понять, насколько дорога и близка матери была новорожденная Ариадна, достаточно прочитать материнские дневники, в которых после появления на свет малышки речь идет только о ней одной. Каждую неделю Марина Ивановна считала, сколько у дочки зубов, сколько слов она уже знает, что умеет, чем отличается от остальных детей. А отличалась она разительно.

Будучи ребенком гениальных родителей, Ариадна или Аля, как звали ее близкие, рано начала писать стихи, вела дневники, любила читать и имела собственные суждения по многим вопросам. Стихи дочери поэтесса даже опубликовала в своем сборнике «Психея».

Цветаева спрашивала у Максимилиана Волошина, поэта, художника и друга семьи: «Макс, как ты себе представляешь Алю в будущем? Какова должна быть нормальная дочь Сережи и меня?». «И вы еще думаете, что у вас может быть нормальная дочь?!».

Ариадна полностью оправдала ожидания родителей. Ее загадочная, творческая ненормальность постоянно оказывалась на виду. Цветаева ни на минуту не сомневалась в блестящем будущем дочери: «Она, конечно, будет поразительным ребенком», «К двум годам она будет красавицей. Вообще я ни в ее красоте, ни уме, ни блестящести не сомневаюсь ни капли», «Аля нисколько не капризна, – очень живой, но «легкий» ребенок».

Совсем иные слова позже она будет писать в дневниках об Ирине, младшей дочери: «По краскам она будет эффектней Али, и вообще почему-то думаю – более внешней, жизненной. Но Аля – это дитя моего духа».

Порой кажется, что Марина Ивановна любит дочь Алю так, как женщины любят мужчин – беззаветно и безоговорочно, ревностно и жадно. В своем письме к дочери, которая когда-нибудь повзрослеет, она пишет: «Ты все время повторяешь: «Лиля, Лиля, Лиля», даже сейчас, когда я пишу. Я этим оскорблена в моей гордости, я забываю, что ты еще не знаешь и еще долго не будешь знать, кто я, я молчу, даже не смотрю на тебя и чувствую, что в первый раз – ревную

Читайте также:  Дети Ирины Муравьевой

Теперь же в этой смеси гордости, оскорбленного самолюбия, горечи, мнимого безразличия и глубочайшего протеста, я ясно вижу – ревность. Чтобы понять всю необычайность для меня этого чувства, нужно было бы знать меня… лично до 30-го сентября 1913 г».

С появлением младшей дочери эта ревность, кажется, еще усиливается. Из писем и записных книжек порой возникает ощущение, что Цветаева настолько безгранично обожает Алю, что не хочет делить эту свою любовь еще с кем-то. Даже в день родов она пишет Лиле Эфрон: «Поцелуйте за меня Алю и скажите ей, что ее сестра все время спит».

По-разному относится поэтесса и к дурным привычкам дочерей. Маленькие шалости, нелепые поступки бывают у каждого ребенка. Про маленькую Алю, которой было чуть меньше полутора лет, мать пишет: «Из вещей она больше всего любит спичечные и гадкие папиросные коробки, из занятий – полоскание в ведре – иногда помойном. Другая дурная привычка: сдирание со стены известки и поглощение ее».

Чуть позже Ирина примерно в том же возрасте могла часами напевать одну и ту же мелодию, тихонько раскачиваясь, уже находясь в приюте, билась головой о стены и пол, вызывая бурю насмешек сверстников. Цветаева считала дочь если не дурочкой, то уж точно недоразвитой, и относилась соответственно.

Поэтесса ничего не ждала от Ирины и ничего в нее не вкладывала. Бедность, болезнь, приют Первые упоминания в письмах о бедственном положении Цветаевой и дочерей появляются в сентябре 1917 года, когда малышке Ирине нет еще и полугода, а Ариадне – уже полных пять лет. Поэтесса регулярно просила родственников мужа то оставить дочек у себя, то оплатить часть их питания или проживания. В письме Вере Эфрон она пишет: «Я больше так жить не могу, кончится плохо. Спасибо за предложение кормить Алю. Сейчас мы все идем обедать к Лиле. Я – нелегкий человек, и мое главное горе – брать что бы то ни было от кого бы то ни было».

Поэтесса прекрасно понимает, что не умеет просить о помощи, но и не просить уже не в состоянии. Чтобы понять, как любящая мать решилась отдать дочку в приют, достаточно представить себя на ее месте – она уже давно не знает, где муж и жив ли он вообще, у нее нет не просто денег, но даже минимально необходимых для пропитания продуктов и возможности на них заработать: «С марта месяца ничего не знаю о Сереже, в последний раз видела его 18-го января 1918 г Живу с Алей и Ириной (Але 6 л., Ирине 2 г. 7 мес.) в Борисоглебском пер., против двух деревьев, в чердачной комнате – бывшей Сережиной. Муки нет, хлеба нет, под письменным столом фунтов 12 картофеля, остаток от пуда «одолженного» соседями — весь запас! Живу даровыми обедами (детскими)».

С этими обедами, за которыми поэтесса ходила в детский сад с бидонами, связана еще одна вызывающая много споров история. Марина Ивановна привязывала маленькую Ирину лентой к стулу, потому что во время одного из таких походов дочка добралась до шкафа и съела целый кочан капусты. Поскольку присмотреть за девочками было некому, доведенная до отчаяния мать прибегла к крайним мерам. Чтобы спасти дочерей от голода, поэтесса на время отдает их в приют в Кунцево. Она навещает дочерей, привозит им сладости, но именно в этот период в записной книжке появляется признание, относящееся к маленькой Ирине: «Я никогда ее не любила».

К слову, холодное отношение матери проявляется даже в том, что у каждого из детей были ласковые «домашние» имена: у старшей дочери Ариадны – Аля, у сына Георгия – Мур. И только Ирину Цветаева называет казенно и равнодушно. Это отвращение к дочери стало особенно острым, когда Аля начала жаловаться на сестру, что та не дает ей спать ни днем, ни ночью.

Еще более озлобленной Марина Ивановна стала, когда старшая дочь слегла с малярией. Позже этот же недуг свалил и младшую дочку, но именно Але она приносила лекарства, именно ей добывала сладости, а малышки Ирины словно и не существовало. Вылечить обеих было не по средствам и не по силам. Поэтессе ничего не оставалось, как сделать выбор, спасти хотя бы одну и молиться о здоровье второй. То, что она выбрала дочь, которая была ей ближе, роднее и понятнее – поступок противоречивый.

Записки и дневниковые записи этого периода полны слез, страданий и раскаяния. Марина Цветаева признается сама себе, что убила младшую дочь своей нелюбовью, что малышке не хватило не столько еды и лекарств, сколько материнского тепла. Поэтесса не была с дочерью в момент смерти, не поехала на похороны, не побывала на могиле.

Через год после гибели Ирины Цветаева находит себе оправдание и пишет Максимилиану Волошину: «Лиля и Вера в Москве, служат, здоровы, я с ними давно разошлась из-за их нечеловеческого отношения к детям, – дали Ирине умереть с голоду в приюте под предлогом ненависти ко мне».

За это время Марина Ивановна успела успокоиться и «одеревенеть». Она неустанно пишет Сергею Эфрону, хотя он не отвечает и не выходит на связь. Целый год Цветаева боялась писать мужу о случившемся, опасалась, что «без Ирины будет ему не нужна». Рассказывая о смерти дочери, она не только пытается оправдать свой поступок, но и обещает любимому сына, которого вскоре действительно родит: «Но, чтобы Вы не слышали горестной вести из равнодушных уст, – Сереженька, в прошлом году, в Сретение, умерла Ирина. Болели обе, Алю я смогла спасти, Ирину – нет. Сереженька, если Вы живы, мы встретимся, у нас будет сын. Сделайте как я: НЕ помните. Не для Вашего и не для своего утешения – а как простую правду скажу: Ирина была очень странным, а может быть вовсе безнадежным ребенком, – все время качалась, почти не говорила, – может быть рахит, м. б. – вырождение, – не знаю.

Конечно, не будь Революции –

Но – не будь Революции –

Не принимайте моего отношения за бессердечие. Это – просто – возможность жить. Я одеревенела, стараюсь одеревенеть. Но – самое ужасное – сны. Когда я вижу ее во сне – кудрявую голову и обмызганное длинное платье – о, тогда, Сереженька, – нет утешенья, кроме смерти.

Не пишу Вам подробно о смерти Ирины. Это была СТРАШНАЯ зима. То, что Аля уцелела – чудо. Я вырывала ее у смерти, а я была совершенно безоружна! Не горюйте об Ирине, Вы ее совсем не знали, подумайте, что это Вам приснилось, не вините в бессердечии, я просто не хочу Вашей боли, – всю беру на себя! У нас будет сын, я знаю, что это будет, – чудесный героический сын, ибо мы оба герои».

За все годы переписки с мужем имя погибшей дочери упомянуто лишь однажды – в этом письме-объяснении.

Георгий Эфрон: Короткая жизнь и яркая судьба сына Марины Цветаевой

Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте.

Франция и детство

Георгий родился 1 февраля 1925 года, в полдень, в воскресенье. Для родителей – Марины Цветаевой и Сергея Эфрона – это был долгожданный, вымечтанный сын, третий ребенок супругов (младшая дочь Цветаевой Ирина умерла в Москве в 1920 году).

Отец, Сергей Эфрон, отмечал: «Моего ничего нет… Вылитый Марин Цветаев!»
С самого рождения мальчик получил от матери имя Мур, которое так и закрепилось за ним. Мур – это было и слово, «родственное» ее собственному имени, и отсылка к любимому Э.Т. Гофману с его незавершенным романом Kater Murr, или «Житейские воззрения кота Мурра с присовокуплением макулатурных листов с биографией капельмейстера Иоганнеса Крейслера».

Не обошлось без некоторых скандальных слухов – молва приписывала отцовство Константину Родзевичу, в которых Цветаева некоторое время находилась в близких отношениях. Тем не менее сам Родзевич никогда не признавал себя отцом Мура, а Цветаева однозначно давала понять, что Георгий – сын ее мужа Сергея.

Ко времени рождения младшего Эфрона семья жила в эмиграции в Чехии, куда переехала после гражданской войны на родине. Тем не менее уже осенью 1925 года Марина с детьми – Ариадной и маленьким Муром переезжает из Праги в Париж, где Мур проведет свое детство и сформируется как личность. Отец остался на некоторое время в Чехии, где работал в университете.

Мур рос белокурым «херувимчиком» – пухленьким мальчиком с высоким лбом и выразительными синими глазами. Цветаева обожала сына – это отмечали все, кому доводилось общаться с их семьей. В ее дневниках записям о сыне, о его занятиях, склонностях, привязанностях, уделено огромное количество страниц. «Острый, но трезвый ум», «Читает и рисует – неподвижно – часами» . Мур рано начал читать и писать, в совершенстве знал оба языка – родной и французский. Его сестра Ариадна в воспоминаниях отмечала его одаренность, «критический и аналитический ум». По ее словам, Георгий был «прост и искренен, как мама».

Возможно, именно большое сходство между Цветаевой и ее сыном породило такую глубокую привязанность, доходящую до преклонения. Сам же мальчик держался с матерью скорее сдержанно, друзья отмечали порой холодность и резкость Мура по отношению к матери. Он обращался к ней по имени – «Марина Ивановна» и так же называл ее в разговоре – что не выглядело неестественно, в кругу знакомых признавали, что слово «мама» от него вызывало бы куда больший диссонанс.

Дневниковые записи и переезд в СССР

Мур, как и его сестра Ариадна, с детства вел дневники, но большинство из них были утеряны. Сохранились записи, в которых 16-летний Георгий признается, что избегает общения, потому что хочет быть интересным людям не как «сын Марины Ивановны, а как сам «Георгий Сергеевич».
Отец в жизни мальчика занимал мало места, они месяцами не виделись, из-за возникшей холодности в отношениях между Цветаевой и Ариадной сестра так же отдалилась, занятая своей жизнью – поэтому настоящей семьей можно было назвать только их двоих – Марину и ее Мура.

Когда Муру исполнилось 14, он впервые приехал на родину его родителей, которая теперь носила название СССР. Цветаева долго не могла принять это решение, но все же поехала – за мужем, который вел свои дела с советскими силовыми структурами, отчего в Париже, в эмигрантской среде, к Эфронам возникло неоднозначное, неопределенное отношение. Все это Мур чувствовал отчетливо, с проницательностью подростка и с восприятием умного, начитанного, думающего человека.

В дневниках он упоминает о своей неспособности быстро устанавливать крепкие дружеские связи – держась отчужденно, не допуская к сокровенным мыслям и переживаниям никого, ни родных, ни приятелей. Мура постоянно преследовало состояние «распада, разлада», вызванное как переездами, так и внутрисемейными проблемами – отношения между Цветаевой и ее мужем все детство Георгия оставались сложными.
Одним из немногих близких Муру друзей был Вадим Сикорский, «Валя», в будущем – поэт, прозаик и переводчик. Именно ему и его семье довелось принять Георгия в Елабуге, в страшный день самоубийства его матери, которое произошло, когда Муру было шестнадцать.

После смерти Цветаевой

После похорон Цветаевой Мура отправили сначала в Чистопольский дом-интернат, а затем, после недолгого пребывания в Москве, в эвакуацию в Ташкент. Следующие годы оказались наполнены постоянным недоеданием, неустроенностью быта, неопределенностью дальнейшей судьбы. Отец был расстрелян, сестра находилась под арестом, родственники – далеко. Жизнь Георгия скрашивали знакомства с литераторами и поэтами – прежде всего с Ахматовой, с которой он на некоторое время сблизился и о которой с большим уважением отзывался в дневнике, – и редкие письма, которые наряду с деньгами присылали тетя Лили (Елизавета Яковлевна Эфрон) и гражданский муж сестры Муля (Самуил Давидович Гуревич).

В 1943 году Муру удалось приехать в Москву, поступить в литературный институт. К сочинительству он испытывал стремление с детства – начиная писать романы на русском и французском языках. Но учеба в литинституте не предоставляла отсрочки от армии, и окончив первый курс, Георгий Эфрон был призван на службу. Как сын репрессированного, Мур служил сначала в штрафбатальоне, отмечая в письмах родным, что чувствует себя подавленно от среды, от вечной брани, от обсуждения тюремной жизни. В июле 1944 года, уже принимая участие в боевых действиях на первом Белорусском фронте, Георгий Эфрон получил тяжелое ранение под Оршей, после чего точных сведений о его судьбе нет. По всей видимости, он умер от полученных ранений и был похоронен в братской могиле – такая могила есть между деревнями Друйкой и Струневщиной, но место его смерти и захоронения считается неизвестным.

Читайте также:  Дети Виктора Королева

«На лоб вся надежда» – писала о сыне Марина Цветаева, и невозможно точно сказать, сбылась ли эта надежда, или же ей помешал хаос и неопределенность сначала эмигрантской среды, потом возвращенческой неустроенности, репрессий, потом войны. На долю Георгия Эфрона за 19 лет его жизни выпало больше боли и трагедии, чем принимают на себя герои художественных произведений, бесчисленное количество которых прочитал и еще мог бы, возможно, написать он сам. Судьба Мура заслуживает звания «несложившейся», но тем не менее свое собственное место в русской культуре он успел заслужить – не просто как сын Марины Ивановны, а как отдельная личность, чей взгляд на свое время и свое окружение нельзя переоценить.

Жизненный путь отца Мура, Сергея Эфрона, хоть и тоже прошел в тени Цветаевой, все же был насыщен событиями – и одним из них стало участие в Ледяном походе корниловской армии.

Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:

Дочь Марины Цветаевой

Дочь Марины Цветаевой

Она вошла в историю не только как дочь Марины Цветаевой, но и как одаренный поэт с собственным голосом, талантливый переводчик и мемуарист, занявший собственное место в литературе. Но главным делом своей жизни она считала возвращение творческого наследия матери читателю. Взрослое детство

Ариадна Эфрон родилась 5 сентября 1912 года в Замоскворечье, а детство провела в старом доме №6 по Борисоглебскому переулку, который пережил все катастрофы и трагедии ХХ века. В детстве родители называли дочь Алей, а она родителей так, как они называли друг друга, — Сережа, Марина.

С колыбели Марина стремилась развивать в своей любимице присущие ей самой качества: способность преодолевать трудности и самостоятельность в мыслях и поступках. Рассказывала и объясняла, не опускаясь до уровня ребенка, а приподнимая его до уровня взрослого С раннего детства Аля писала стихи, вела дневники, поражавшие оригинальностью и недетской глубиной. Стихи были настолько хороши, что 20 из них, озаглавленные “Стихи моей дочери”, Цветаева в 1923 году включила в состав своего сборника “Психея”.

Пришедшему знакомиться с Цветаевой Эренбургу пятилетняя Аля вполне осознанно и внятно продекламировала стихи Блока. Эренбург замер от удивления, естественно, он не знал, что несколькими днями ранее Аля записала в своей тетрадке: “Александр Блок – такой же великий поэт, как и Пушкин”. Цветаева воспитывала дочь на свой лад, с малых лет внушая, что можно хорошо воспитанному ребенку, а что нельзя.

Нельзя было перебивать старших и вмешиваться в их разговоры, сидя за столом болтать ногами, нельзя было опускать руку под стол, чтобы погладить примостившегося там пуделя Джека. За обеденным столом можно было говорить “спасибо” и “пожалуйста”, в детской можно было бегать, кричать и озорничать. Мир взрослых настолько интересовал Алю, что только за возможность прикоснуться к нему, она была готова вести себя хорошо всегда и везде. Наградой за хорошее поведение, за что-то выполненное и преодоленное были не сладости и подарки, а прочитанная вслух сказка, совместная прогулка или приглашение “погостить” в маминой комнате. Но иногда вести себя хорошо не получалось, и тогда Але приходилось скрывать свои невинные проделки.

Но Марина и Сережа всегда и безошибочно знали, когда дочь говорила правду, а когда нет. Стоило Але соврать, как Марина говорила: “А ведь у тебя на лбу написано, что ты неправду сказала”. Чтобы стереть со своего лба “неправду”, девочке ничего оставалось делать, как рассказать, что было на самом деле. Сергей и Марина революцию не приняли. Когда началась гражданская война, он ушел воевать против “красных”, она в стихах прославляла “белых”.

Марина и Аля всюду появлялись вместе – и во Дворце искусств, и в Вахтанговской студии, и на литературных вечерах, где читали свои стихи Блок, Сологуб и сама Цветаева. Бальмонт, с которым она дружила всю свою жизнь, называл мать и дочь двумя сестрами-подвижницами, в голодные дни Марина с молчаливого согласия Али делилась с ним последними картофелинами. Большое число стихотворений того времени Цветаева посвятила дочери. После войны Сергей Эфрон перебрался в Константинополь, но, как и многие русские, осел в Берлине. Марина Цветаева одна воспитывала двух дочерей и еле-еле справлялась с голодом и холодом, двумя неизменными спутниками советского быта. В 1920 году в семье случилось первое несчастье – от голода умерла младшая дочь Ирина.

Годы на чужбине

Долгое время Марина не имела никаких вестей о муже. Узнав, что Сережа жив, Цветаева добилась разрешения на выезд и вместе с Алей в 1922 году выехала в Германию. Из Берлина Эфроны перебрались в Прагу, чешское правительство платило русским эмигрантам небольшое пособие, да жизнь в ней была дешевле. Кое-как обустроив эмигрантский быт, Цветаева отдала дочь в русскую гимназию-интернат. Но преподавали в гимназии случайные люди, преподавали плохо, и через год она забрала дочь из гимназии.

Сформировав в детстве Алину душу, Марина в юные годы взялась за обучение дочери и сделала из нее образованного человека. Аля хорошо знала историю, литературу, языки. В 1925 году родился сын Мур, жить в Праге на пособие становилось все труднее и труднее, и семья перебралась в Париж. Здесь Марина еще сильнее почувствовала тиски нищеты. Как и в большевистской России, в России эмигрантской Цветаева не вписывалась ни в какие рамки, в политической жизни не участвовала, ни к какой партии не примыкала, жила особняком и оставалась самой собой – одиночкой и поэтом.

Жизнь во Франции была ужасна, эмиграция, по словам Марины, ее “выпихивала”, а в Советском Союзе – невозможна, там ее не печатали и успели позабыть. Это была трагедия, но она мужественно несла свой крест.

Тем временем Аля окончила специальную школу прикладного искусства при Луврском музее. Но найти работу по специальности было трудно, и она зарабатывала как могла – пришивала игрушечным зверюшкам уши и хвосты, вязала на заказ кофты и свитера. Ариадна терпела и не жаловалась, все деньги отдавала матери, ходила в стоптанных туфлях и старых платьях, понимала, что мать у нее особая и семья непростая.

О 19-летней дочери Цветаева писала: “Очень старается по дому и вообще мила. Очень красивая, выровнялась, не толстая, но крупная – вроде античных женщин”. У Ариадны были огромные голубые глаза, пышные волосы отливали золотом. В середине 30-х в ней проснулось желание писать, ее очерки, эссе, репортажи стали публиковать журналы “Russie d’Aujourd’hui”, “France — URSS”, “Pour-Vous” и издававший в Париже советским полпредством журнал на русском языке “Наш Союз”.

В эти же годы жизнь семьи стала разлаживаться. Отношения между родителями охладевали, у Марины один за другим возникали романы. Отношения между Мариной и Алей потеряли прежнюю близость, дочь стремилась к самостоятельности, мать ей в этом всячески препятствовала. Но семью раскололи не многочисленные увлечения Цветаевой и не сложные отношения с дочерью и подрастающим сыном, а отношение мужа и детей к возвращению на родину. Сергей перечеркнул свое прошлое, разочаровался в белом движении, уверовал в коммунистическую идею и рвался в Советский Союз. Аля разделяла его взгляды и поддерживала идею о возвращении. Издалека жизнь в Советской России казалась раем, не без трудностей, но раем, но самое главное не Францию, а Россию, строившую социализм, она считала своей страной и только с ней связывала свое будущее. Марина была настроена решительно против, но ничего не могла изменить.

Возвращение в СССР

Ариадна вернулась в Москву в марте 1937-го. Сергей Эфрон, работавший на ОГПУ и стоявший на пороге разоблачения, бежал в Советский Союз осенью. Марина Цветаева с сыном Георгием приехала летом 1939-го. Оставаться в Париже, где все русские знали о сотрудничестве мужа с НКВД, было невозможно. Ни Эфрон, ни Ариадна не предполагали, что возвращаются на гибель. Цветаева возвращалась с обреченностью, без всякой надежды. Прощаясь, сказала княгине Зинаиде Шаховской: “Знайте одно, и там я буду с преследуемыми, а не с преследователями, с жертвами, а не с палачами”.

Ариадна, блестяще владевшая французским, нашла работу в редакции журнала “Revue de Moscou”, распространявшегося во Франции. Как и в Париже, в Москве она продолжала писать статьи, очерки, репортажи. Цветаева сидела без работы, без денег, перебиваясь редкими переводами, советской литературе она была чужда, у них был разный состав крови. Чекисты пришли на дачу в Болшево, где Ариадна жила с отцом, 27 августа 1939 года. Ариадну обвинили в шпионаже, посадили в черную “эмку” и увезли на Лубянку. Сергея арестовали 10 октября. Когда мужа уводили, Марина осенила его крестным знамением.

Под давлением следствия Ариадна была вынуждена признать себя виновной. Особое совещание осудило ее по статье 58-6 и приговорило к 8 годам исправительно-трудовых лагерей. Сергей Эфрон виновным себя ни в чем не признал. По приговору Военного трибунала его расстреляли в августе 1941-го. В августе этого же года ничего не знавшая ни о судьбе мужа, ни о судьбе дочери, доведенная до отчаяния отказом в месте посудомойки в литфондовской столовой, Марина Цветаева повесилась в эвакуации в Елабуге. Георгий Эфрон погиб на фронте в 1944 году. “Рай” оказался для Али “адом”, родина – мачехой. Она обрекла ее на отсидку в Лубянской тюрьме, лагеря в Потьме и “вечное поселение” в Туруханском крае. Убила отца, довела до петли мать, погубила всех, кого любила.

Однажды Ариадну вызвали в Лагерное управление и предложили стать осведомителем. Она отказалась. Ее этапировали на Крайний Север. После штрафного изолятора и работ на лесоповале выжить было трудно. Но она выжила и дожила до своего освобождения в 1947 году. Но только два года дали ей пробыть на свободе. Второй раз за Ариадной Эфрон пришли зимой 1949-го. ГБ сметала всех репрессированных в 30-е годы. В Туруханской ссылке она работала художником в районном доме культуры, переписывалась с Борисом Пастернаком, который помогал ей посылками и деньгами. Поэт стал ее “душевной опорой и материальным оплотом самых гибельных лет”. В редкие минуты уединения она сочиняла стихи и переводила Бодлера. Вслед за ним она бы могла написать свои “Цветы зла”, но она не помнила зла, писала о первозданной красоте окружавшего ее мира и бессмертии неба и земли.

После неволи

После шестнадцати тюремно-лагерно-ссыльных лет летом 1955 года со справкой о реабилитации она вернулась в Москву. Жить было негде и не на что. Ее приютила тетка Елизавета Яковлевна Эфрон, сама живущая в коммунальной квартире.

Придя в себя, Ариадна в первую очередь стала разбирать архив матери. Говорить о Марине было можно – печатать стихи нельзя. Но она жила с верой, бывшей у матери, которая в далеком 1913 году писала: “Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед”. Черед настал в 1961 году, когда после многолетнего замалчивания на родине появилась первая книга стихов Марины Цветаевой. Затем книга прозы “Мой Пушкин”, сборник переводов, большой том “Избранных произведений”. С преданностью и любовью до конца своих дней она занималась творческим наследием матери, воюя с цензурой и боязливыми редакторами, делала его достоянием читателей. И успевала выкраивать время на собственное творчество.

Литературный дар не ослаб в ней с годами, она переводила Верлена, Готье и любимого Бодлера, сочиняла оригинальные стихи, начала работу над мемуарной прозой. “Страницы воспоминаний” становились “Страницами былого”, она спешила как можно больше рассказать о своем детстве, Марине и Сергее, тяжелом послереволюционном быте и нелегкой жизни за границей, тщательно и подробно воспроизводила давно растворившуюся в прошлом жизнь, стараясь воскресить ее в слове.

Она успела увидеть свои записки на журнальных страницах и тихо умерла в 1975 году. Ариадну Эфрон похоронили в Тарусе, в городе, в котором она провела несколько лет после возвращения из ссылки.

Ссылка на основную публикацию