Дочь Марины Цветаевой

Расстрел за Цветаеву. История любви дочери поэтессы и сотрудника НКВД

Цветаева обожала его, хотя он был любовником её дочери Али при живой жене. Когда Алю сослали в лагеря — у Самуила Гуревича всё пошло в гору, когда выпустили — его расстреляли, пишет jewish.ru.

Ариадна Эфрон и Самуил Гуревич

«Дорогая Аля, узнала от Мули, что ты получила книги… Скоро выходит очередная Дружба Народов, с моими поляками и частью моих евреев, пришлю непременно!» — так начиналось последнее письмо Марины Цветаевой дочери Ариадне Эфрон, отбывавшей ссылку в Княж-Погосте в районе Воркуты.

В этом письме, как и во всех предыдущих, наравне с известиями о ее отце Сергее Эфроне и брате Георгии, в домашнем обиходе просто Мур, центральное место занимали упоминания о Муле. «Муля мне сказал, что обо всех приездных делах пишет тебе сам, чем с меня снимает гору». «Муля клянется, что достанет тебе гвоздичного масла от комаров — дивный запах, обожаю с детства». «Муля только тобой и жив, после писем повеселел, подписал договор на большую работу, деятельно собирается к тебе. Он был нам неустанным и неизменным помощником — с самой минуты твоего увода».

Мулей в кругу семьи Цветаевой называли Самуила Давидовича Гуревича, покорившего сердце Ариадны. «Муж, который даруется единожды в жизни, да и то не во всякой», — говорила сама Ариадна о своем избраннике, хотя они не были никогда женаты. То, что она выжила в лагерях, во многом заслуга Гуревича: он сохранял в ней тягу к жизни своими письмами, полными любви. С другой стороны, в его биографии так много белых пятен, что некоторые исследователи уверены: сотрудники НКВД просто-напросто приставили Гуревича к Ариадне Эфрон, и он помог «сопроводить» в лагеря сначала ее, а после и ее отца.

Они познакомились в «Жургазе», созданном Михаилом Кольцовым. Самуил был старше Али на восемь лет: он родился в 1904 году в Швейцарии. Его родители, профессиональные революционеры, эмигрировали из России буквально за несколько месяцев до его рождения. Затем переехали в США. В уже советскую Россию они вернулись, когда Самуилу исполнилось 15. Среднюю школу юноша оканчивал в Москве — в одноклассниках имел Льва Седова, сына Троцкого, был вхож в их дом.

За это — официально, «за троцкистский уклон» — в 1929 году Самуил Гуревич был исключен из ВКП (б). Однако после четвертого по счету прошения — внезапно восстановлен, да еще и принят в самый популярный журнал страны «Огонек». И это притом что никакого высшего образования за плечами Гуревича не имелось. Дальше его восхождение по карьерной лестнице было стремительным. Начав с небольшой технической должности, вскоре он уже заведовал бюро фельетонов при издательстве, затем стал секретарём правления Жургазобъединения, заместителем Михаила Кольцова и, наконец, главным редактором журнала «За рубежом».

Сам Кольцов уже после своего ареста расскажет в показаниях от 1939 года, что и восстановиться в партии, и продвинуться по службе Гуревичу очень помогли его родственники, в первую очередь — заместитель начальника Санитарного управления Кремля Яков Левинсон. Дело в том, что Гуревич был женат на его дочери Александре.

Тем не менее, когда в 1937 году под Кольцова стали копать, первым пострадал именно Гуревич. В секретном докладе о распоясавшемся «Жургазе» Сталину напомнили, что Гуревич — «личный друг шпиона Седова». И это притом что Гуревич потратил годы на восстановление репутации: по словам Кольцова, на всех партсобраниях выступал с большими покаянными речами и подробными описаниями своей былой антипартийной работы. Возможно, кстати, эти речи и сыграли против него — его вновь исключили из партии.

Но, что опять интересно, из издательства не уволили. В своих показаниях Кольцов объясняет это сотрудничеством Гуревича с НКВД: «Как мне сообщил секретарь парткома, против полного его увольнения из издательства имелось тогда указание из аппарата НКВД. Гуревича перевели вновь на техническую работу в почтовую экспедицию. Лишь в начале 1938 года он был окончательно уволен. После дважды просил какой-нибудь литературно-переводческой работы, но у меня такой для него не оказалось».

В это время Гуревич уже активно встречался с вернувшейся в Москву из Парижа Ариадной Эфрон. Он часто бывал на даче НКВД в Болшеве — Ариадна жила там вместе с отцом. Как известно, этот дом в Болшеве Сергею Эфрону «любезно» предоставили по возвращении в СССР за то, что он оказал НКВД определенную помощь во Франции. На ту же дачу НКВД летом 1939 года приехала после 17 лет эмиграции Марина Цветаева. Встречал ее на вокзале, опять же, Гуревич.

Цветаева не прожила с семьей и двух месяцев, как все рухнуло: в конце августа 1939 года арестовали Ариадну, в начале октября — Сергея Эфрона. Гуревич все это время был рядом. За несколько дней до ареста Ариадны он предупредил всех, что «за их домом в Болшеве следят». После ареста был постоянно рядом с Цветаевой: называл ее мамой, брал на себя по-братски заботу о Муре. Писал много писем самой Ариадне, которую, в отличие от отца, не расстреляли, а дали восемь лет лагерей.

«Больнее всего я ощущаю разлуку с тобой, — писала ему Ариадна. — Все остальное я еще могу воспринимать в плане историческом, научно, без всякой досады, но вот разлука с тобой — это для меня по-бабьему, по-детски непонятно, необъяснимо и больно. Я стосковалась по тебе и без тебя. Спасибо тебе, родненький, за маму и Мура — мама в своих открытках очень нежно пишет о тебе».

Тем временем у самого Гуревича все складывалось вполне хорошо: в 1940 году его вновь восстановили в партии и, более того, приняли на работу в ТАСС — поручили сотрудничать с иностранными корреспондентами из Reuters и Associated Press. Это-то дает основание некоторым исследователям сравнивать Гуревича с Иудой Искариотом. Тем не менее для Иуды он был семье Ариадны все же слишком предан. Так, после смерти Цветаевой Гуревич помогал сохранить ее архивы и взял на себя финансовое обеспечение ее сына Георгия. Для последнего Гуревич вообще стал единственным близким человеком — Мур писал ему искренние письма вплоть до своей трагической смерти в 1944 году.

Ни на минуту не забывал Гуревич об Ариадне. Считается, что именно он помог забрать Ариадну с сурового лесоповала Севжелдорлага, куда ее отправили в 1943-м за отказ быть «стукачом». Перевод в Мордовию спас ей тогда жизнь. И без связей в НКВД осуществить такое, конечно, было бы невозможно. В 1945-м, сразу после войны, Гуревич и вовсе лично навестил ее в лагере в Потьме. А вот потом вдруг неожиданно пропал. После долгого молчания прислал весточку: «Прости, надоело жить в постоянном страхе».

Он еще встречался с Ариадной после ее освобождения в 1948 году — она жила тогда в Рязани, но бывала наездами и в Москве. Вот что писала Аля в одном из писем подруге: «С бывшим мужем — к сожалению, „бывшим“, ибо ничто не вечно под луной, а тем более мужья! — встретились тепло и по-дружески, но ни о какой совместной жизни думать не приходится. Когда встречаюсь с ним — в среднем раз в два месяца, когда бываю в Москве, то это бывает очень мило и немного грустно, но, увы, есть в жизни стенки, которых лбом не прошибешь».

Самуил Гуревич. Фото: wikipedia.org

В феврале 1949-го Гуревич Самуил Давыдович был в третий раз исключен из партии и уволен из ТАСС. В том же месяце была вновь арестована Ариадна Эфрон — как ранее осуждённую ее приговорили к пожизненной ссылке в Туруханский район Красноярского края. В июне 1950-го был арестован и сам Гуревич. В ноябре 1951-го его приговорили к расстрелу по обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации. 31 декабря 1951 года приговор был приведен в исполнение.

Его жена Александра Левинсон тут же после его смерти вышла за другого. Вот что об этом писала Ариадна Эфрон, которую в 1955 году полностью реабилитировали: «Что касается Шуры, то умнейший человек Мулька ошибался, считая, что она никогда не переживет разлуки с ним. При таком положении вещей выйти замуж за инженера — это просто грандиозно. За эти годы мой разум научился понимать решительно всё, но душа отказывается понимать что бы то ни было. Короче говоря, всё благородное мне кажется естественным, а всё то, что принято считать естественным, мне кажется невероятно неблагородным. И, пожалуй, связывавшая нас с Мулькой крепкая, „окопная“ дружба основывалась отчасти на том, что „естественное“ для Шуры было противоестественным для меня».

Ариадна Эфрон: личная жизнь (муж, дети)

Мемуарист, известный прозаик и переводчица Ариадна Сергеевна Эфрон сама писала стихи, которые при её жизни не были опубликованы, за исключением детских работ. Дочь литератора Сергея Эфрона и поэтессы Марины Цветаевой была, кроме того, искусствоведом и художницей, прошедшей школу обучения в Лувре. Возвратившись на родину в 1937, она повстречала любовь всей своей жизни. Гражданский муж Ариадны Эфрон — Самуил Давидович Гуревич (1904—1951). В семье Ариадны его любили и ласково называли Муля.

Личная жизнь Ариадны Эфрон

Для родителей и друзей Ариадна Эфрон (18.09.1912, г. Москва — 26.07.1975, г. Таруса) была просто Алей. Марина Цветаева посвятила ей свои «Стихи к дочери», опубликованные в 1912 г. Ариадна написала, будучи ещё ребёнком, 20 стихотворений, которые были опубликованы её матерью в сборнике «Психея». Детей у Цветаевой тогда было двое: Ариадна и младшая её сестра Ирина, которая умерла в 2019. Аля тогда тоже чуть не погибла, но её успела спасти мама.

На фото: Марина Цветаева и её дочь Ариадна Эфрон

В 1922, в возрасте 10 лет вместе с семьёй Ариадна уехала сначала — в Берлин, а после встречи с отцом — в Чехословакию (1922 – 1925), где Сергей Эфрон преподавал в университете. Потом двенадцать лет они жили во Франции (1925 – 1937), а оттуда в 1937, после вышедшего в СССР закона об эмигрантах, Ариадна возвратилась на родину. Фото Ариадны Эфрон встречаются на сайтах, посвящённых жизни и творчеству её матери.

Сергей Эфрон с дочерью Ариадной

Живя в г. Париже, Аля обучалась искусству литографии, различным стилям оформления и написания гравюр, а после поступила в высшую школу Лувра. В 1925 в семье Цветаевой и Эфрона родился сын Георгий, погибший в ВОВ (1944). Детей Ариадна Эфрон и Георгий не имели, поэтому прямых потомков у великой поэтессы Цветаевой нет. Личная жизнь Ариадны Эфрон была связана с единственным мужчиной — её гражданским мужем Самуилом Гуревичем.

Ариадна Эфрон в детстве с родителями и братом Георгием

Родители Ариадны Эфрон – Сергей Эфрон и Марина Цветаева

Ариадна и Георгий Эфрон

Муж Ариадны Эфрон — Самуил Гуревич

Самуил Давидович Гуревич — журналист и переводчик, работал в журнале «Огонёк», а затем был заведующим редакцией журнала «За рубежом», где и познакомился с Ариадной. Родился Самуил в Швейцарии, в семье евреев-эмигрантов. Самуил Давыдович вырос в Штатах, а в 1919 переехал в Советскую Россию.

На фото: Ариадна Эфрон и Самуил Гуревич

Работая в ТАСС, талантливый журналист общался с корреспондентами агентства «Рейтер» и «Ассошиэйтед-пресс». Из-за доносов, в начале 1949 Самуил Гуревич был исключён из партии, уволен из ТАСС, и до июня 1950 оставался безработным.

Журналист, владеющий несколькими европейскими языками, был другом семьи Троцкого. В ноябре 1951 Гуревича осудили за шпионаж и приговорили к расстрелу. Ариадна Эфрон узнала об аресте мужа только в 1953, а о его смерти — в 1954. Их биографии представляет большой интерес для истории.

Творческая биография Ариадны Эфрон

Ариадна Сергеевна Эфрон была сотрудником таких французских журналов как «Россия сегодня», «Франция — СССР», «Для Вас», французского журнала «Наш Союз», где печатались не только её очерки, статьи и переводы, но и были размещены иллюстрации к ним. Для этих и других изданий она переводила стихи Маяковского и других советских поэтов. Её собственные работы были изданы в девяностых годах прошлого столетия.

Ариадна Эфрон в детстве

Ариадна Эфрон в детстве с сестрой Ириной

Ариадна Эфрон трудилась над переводом стихов великого Виктора Гюго, Теофиля Готье, Шарля Бодлера, Поля Верлена и других зарубежных литераторов. За время своего творчества писательница опубликовала наследие, оставленное её матерью, и написала серию воспоминаний о матери, напечатанных в журналах «Звезда» и «Литературная Армения».

Аресты и ссылки

В 1939 мечта Ариадны Эфрон о счастливой жизни на Родине рухнула в одночасье. Её осудили за шпионаж и отправили в лагеря. Под пытками молодая женщина свидетельствовала против своего отца, который был расстрелян, после чего Марина Цветаева покончила с собой. Об этом Ариадна узнала только спустя некоторое время.

В 1943, отказавшись стать «стукачкой», Ариадна была переведена на лесоповал. Только благодаря тому, что актриса лагерного театра Тамара Сланская отправила Гуревичу короткое письмо о бедственном положении Ариадны и о том, что её необходимо срочно «вызволять с Севера», Ариадну перевели в г. Потьма.

Ариадна Эфрон – лагерная фотография

После освобождения, в 1948, Ариадна Эфрон преподавала графику в художественном училище г. Рязань. Её жажду общения со своими родными и друзьями утоляла переписка. Среди адресатов Али был Борис Пастернак, знакомивший её со своими стихами и главами из книги «Доктор Живаго». Ариадна очень хотела её иллюстрировать.

В 1949 она была арестована и отправлена в ссылку, в Красноярский край. Однако, благодаря приобретённой во время французской эмиграции специальности, она была принята художником-оформителем Туруханского районного ДК. Там Ариадна сделала акварельные зарисовки о своей жизни. Небольшая их часть была опубликована в 1989.

Живопись Ариадны Эфрон

В 1955 Ариадну Эфрон реабилитировали. Возвратившись в г. Москва, в 1962, она стала членом Союза писателей и в 1960-х — 1970-х поселилась в Подмосковье. С детства у Ариадны было слабое здоровье, на протяжении своей нелёгкой лагерной жизни она перенесла несколько инфарктов, а летом 1975 ушла из жизни, оставив богатейшее литературно-художественное наследие.

«Талантливое чудовище»: почему Цветаева не любила младшую дочь и не спасла её от тяжёлой смерти?

Автор рубрики Новости Звезд

Время на чтение: 8 минут

Если вы выросли в больших семьях, то наверняка в детстве хотя бы раз спорили с братьями и сёстрами, кого родители любят больше. Обычно матери и отцы с одинаковой теплотой относятся ко всем детям, или тщательно скрывают свои чувства к определённому ребёнку. Но у Цветаевой это скрыть не получилось — теперь каждый знает, какую свою дочь она любила больше, а какую оставила погибать в муках.

Было ли это ужасной жестокостью или единственно возможным вариантом? Разберёмся в этой статье.

Ненависть к одной и безоговорочная любовь к другой

Великая русская поэтесса Марина Цветаева была не только эмоционально чёрствой по жизни, но и прежде избалованной и окружённой прислугами. Она просто не умела проявлять заботу к другим и не особо любила детей: однажды на ужине с друзьями она уколола чужую малышку иголкой, чтобы та не трогала её туфли.

«Почему я люблю веселящихся собак и не выношу веселящихся детей?!», — как-то восклицала она в своём дневнике.

Вот и стала девушка матерью… своеобразной. До сих пор современники ведут споры о её добропорядочности и любви к дочерям. Впрочем, гадать долго не приходится — страницы дневников женщины буквально сами кричат о ненависти к одной из своих наследниц.

Читайте также:  Тори Спеллинг пластика

Негативные чувства выражались и в поступках.

«Ужасно жалко ребёнка — за два года земной жизни ничего кроме голода, холода и побоев», — писала Магдана Нахман о жизни маленькой мученицы, на которую у матери не хватило любви.

Но несчастной стала лишь одна малышка, так как свою старшую дочь Ариадну прозаик безмерно обожала, особенно в младенчестве: в первые годы жизни малышки, страницы молодой матери пестрели восторженными фразами о ней. Каждую неделю Марина Ивановна пересчитывала все зубы дочки, все слова, которые она знает, описывала, что она умеет делать и чем превосходит остальных детей.

А описывать было что. Аля (так её сокращённо называли в семье) была под стать своим гениальным родителям. С ранних лет вела дневники, постоянно читала, выражала интересные мысли по разным вопросам и даже писала стихи — некоторые из них поэтесса напечатала в одном из своих сборников.

Молодая мать была абсолютно уверена в способностях своего первенца:

«Как ты себе представляешь Алю в будущем? Какова должна быть нормальная дочь Серёжи и меня. И вы ещё думаете, что у вас может быть нормальная дочь. Она, конечно, будет поразительным ребёнком… К двум годам она будет красавицей. Вообще я ни в её красоте, ни уме, ни блестящести не сомневаюсь ни капли… Аля нисколько не капризна, — очень живой, но «лёгкий» ребёнок», — писала она о ней.

«Я никак не могу её любить» — поэтесса-зверь

По её цитатам можно понять, что у Марины были слишком завышенные ожидания на детей: она хотела, чтобы они выросли уникальными, необычными и одарёнными, как сама она. И если Аля этому соответствовала, то, не заметив гениальности Иры, мать на неё озлобилась. В итоге Цветаева махнула на вторую дочь рукой, почти о ней не заботилась и ничего в неё не вкладывала. Относилась как к животному — с которыми, кстати, поэтесса регулярно сравнивала всех детей.

Например, когда из дома нужно было отойти, а оставшаяся в квартире еда должна была остаться нетронутой, поэтесса привязывала маленькую Иру к стулу или «к ножке кровати в тёмной комнате» — а то однажды девочка за недолгую отлучку мамы успела съесть целый кочан капусты из шкафа.

На малышку почти не обращали внимания, а от друзей семьи и вовсе чуть ли не скрывали. Как-то Вера Звягинцова рассказывала:

«Всю ночь болтали, Марина читала стихи… Когда немного рассвело, я увидела кресло, всё замотанное тряпками, и из тряпок болталась голова — туда-сюда. Это была младшая дочь Ирина, о существовании которой я до сих пор не знала».

К дочкам поэтесса проявляла и разную терпимость: если Але в младенчестве она прощала порчу обоев, поедание извёстки со стен, купание в помойном ведре и баловство со «спичечными и гадкими папиросными коробками», то Иру, которая в том же возрасте могла часами напевать одну и ту же мелодию, а в приюте биться головой о стены и пол и постоянно покачиваться, женщина считала недоразвитой.

Ира плохо обучалась новому — значит, глупа. Аля отказалась ходить в школу — значит, слишком для неё умна. Так, видимо, и считала молодая мать исходя из её записей о старшей:

«Мы её не заставляем, надо, наоборот, приостановить развитие, дать ей возможность развиться физически… Я ликую: спасена! Аля будет читать про Байрона и Бетховена, писать мне в тетрадку и «развиваться физически» — всё, что мне нужно!».

Но, хоть Алю Марина и любила больше, к ней она тоже порой чувствовала нездоровую ревность и злость:

«Когда Аля с детьми, она глупа, бездарна, бездушна, и я страдаю, чувствую отвращение, чуждость, никак не могу любить», — писала о ней.

Сдала собственных детей в приют, так как не хотела работать

Сложные постреволюционные годы. Голод. Переводчице не раз предлагали помощь, но она не могла её принять из-за гордости. Хотя помощь была нужна: денег не было, как и возможности заработать. Муж пропал.

«Я больше так жить не могу, кончится плохо. Спасибо за предложение кормить Алю. Сейчас мы все идём обедать к Лиле. Я – нелёгкий человек, и моё главное горе – брать что бы то ни было от кого бы то ни было… С марта месяца ничего не знаю о Серёже… Муки нет, хлеба нет, под письменным столом фунтов 12 картофеля, остаток от пуда «одолжённого» соседями — весь запас. Живу даровыми обедами (детскими)», — писала девушка в письме Вере Эфрон.

Хотя, говорят, на самом деле возможность работать была, или был вариант хотя бы продавать драгоценности на рынке, но ведь поэтесса никак не могла себе позволить заниматься «скучным делом» или унижаться на ярмарке, как какая-то мещанка!

Чтобы не дать дочкам умереть от голода, поэтесса выдаёт их за сирот, запрещает им называть её мамой и временно сдаёт в приют. Конечно, изредка она навещает девочек и приносит им сладости, но именно в тот период появляется первая трагичная запись об Ирине: «Я никогда её не любила».

Болезни девочек: спасение любимой и страшная гибель ненавистной дочки

В приюте Ариадна заболела малярией. Тяжело: с лихорадкой, высокой температурой и кровавым кашлем. Марина регулярно навещала дочь, кормила её, выхаживала. Когда во время таких визитов у прозаика спрашивали, почему она хотя бы немного не угостит маленькую, она чуть ли не приходила в ярость:

«Делаю вид, что не слышу. — Господи! — Отнимать у Али! — Почему Аля заболела, а не Ирина. », — писала она в своих дневниках.

Слова были услышаны судьбой: вскоре заболела и Ирина, тоже малярией. Вылечить обеих было женщине не по силам — пришлось выбрать только одну. Безусловно, счастливицей оказалась именно Аля: ей мама приносила лекарства и сладости, а вот её сестру продолжала не замечать.

В тот период ещё очевиднее стало отношение Цветаевой к младшей дочери: порой она проявляла к ней не только равнодушие, но и какое-то отвращение. Особенно острым это чувство стало после жалоб на то, что двухлетняя Ирочка всё время кричит от голода.

Об этом в письмах сообщала и семилетняя Аля:

«У Вас я ела лучше и наедалась больше, чем у этих. О мама! Если бы Вы знали мою тоску. Я не могу здесь жить. Я не спала ни одной ночи ещё. Нет покою от тоски и от Ирины. Тоска ночью, и Ирина ночью. Тоска днём, и Ирина днём. Марина, я в первый раз в жизни так мучаюсь. О как я мучаюсь, как я Вас люблю».

Марина разозлилась на Иру: «При мне она пикнуть не смела. Узнаю её гнусность». Напомним, что малышке тогда ещё и трёх лет не исполнилось — какая может быть гнусность?

Аля Цветаева

Когда Марина пришла забирать любимую дочку (единственную, ведь младшую она так и оставила погибать в приюте), ей передали все письма семилетней Ариадны. В них девочка ежедневно описывала, как невыносимо Ира кричит от голода, и как она испражняется на кровать из-за постепенного отказа органов. От матери к Але тоже передалась ненависть к младшей сестре, которую она порой выплёскивала на бумаге:

«Я Ваша! Я страдаю! Мамочка! Ирина сегодня ночью обделалась за большое три раза! Она отравляет мне жизнь».

Цветаеву вновь возмутила «гнусность» ребёнка, и она лежащую в муках Иру так ни разу не навестила, не передала ей даже кусочек сахара или ломтик хлеба, который мог бы облегчить страдания. Вскоре Марина услышала ожидаемые слова «Ваш ребёнок умер от голода и тоски». Женщина на похороны не пришла.

«Я теперь мало думаю о ней, я никогда не любила её в настоящем, всегда я мечте — любила я её, когда приезжала к Лиле и видела её толстой и здоровой, любила её этой осенью, когда няня привезла её из деревни, любовалась её чудесными волосами. Но острота новизны проходила, любовь остывала, меня раздражала её тупость, (голова точно пробкой заткнута!) её грязь, её жадность, я как-то не верила, что она вырастет — хотя совсем не думала о её смерти — просто это было существо без будущего… Иринина смерть для меня так же ирреальна, как ее жизнь. — Не знаю болезни, не видела её больной, не присутствовала при её смерти, не видела её мёртвой, не знаю, где её могила», — такими словами заключила неудачливая мать жизнь своей дочери.

Как сложилась судьба Ариадны

Ариадна была одарённым человеком, но её талантам так и не суждено было раскрыться в полной мере – значительную часть своей жизни Ариадна Сергеевна Эфрон провела в сталинских лагерях и сибирской ссылке.

Когда её реабилитировали, ей к тому времени исполнилось уже 47 лет. У Ариадны было больное сердце, она пережила неоднократные гипертонические кризы ещё в молодости.

На протяжении 20 лет после освобождения из ссылки дочь Цветаевой занималась переводами, собирала и систематизировала литературное наследие своей матери. Ариадна Эфрон умерла летом 1975 года на 63 году жизни – от обширного инфаркта.

«Что это было – ни в сказке сказать, ни пером описать». Дочь Марины Цветаевой – из парижского училища в Туруханский край

Ариадна жила с родителями в Чехословакии и Франции, окончила училище изящных искусств при Луврском музее в Париже, после чего вернулась в Советский Союз и работала литературным сотрудником и иллюстратором. В августе 1939 года Ариадну арестовали и осудили на 8 лет исправительно-трудовых лагерей «по подозрению в шпионаже».

Освободили, но в 1949 году арестовали вновь и приговорили к пожизненной ссылке в Туруханском районе Красноярского края. На Крайнем Севере, где практически всю зиму полярная ночь, морозы под минус 50, для нее несказанным счастьем было устроиться уборщицей в школу…

Не осталось ни одной двери, куда бы я не постучала

В июле 1949 года в Туруханск прибыл пароход из Красноярска с партией ссыльных на борту. Объявили: «Стоянка три дня, если кто-то найдет за это время работу, останется здесь, остальных отправят дальше». Дальше – это значит совсем быть отрезанной от почты, телеграфа, газет. Ариадна Сергеевна Эфрон поняла, что надо во что бы то ни стало остаться в Туруханске.

Вот несколько писем дочери Марины Цветаевой и выдержек из них, которые позволяют представить, что она переживала, находясь в ссылке вдали от родных, привычного уклада жизни. Они опубликованы на портале Красноярского общества «Мемориал», где собрано большинство материала, когда-либо выходившего в СМИ, в работах школьников и исследователей об Ариадне Эфрон.

«Боже мой, что это было, ни в сказке сказать, ни пером описать. Кажется, не осталось ни одной двери, в которую я бы не постучалась и где бы не получила отказа», – пишет она в письме от 1 августа 1949 года.

И ей посчастливилось. Она получила работу уборщицы в школе с окладом 180 рублей. В обязанности входило: колка и пилка дров, ремонт и побелка школьного здания, мытье полов.

Марина Цветаева и Ариадна Эфрон

«Работаю пока на прежнем месте, устаю зверски, настоящая замарашка, но меня радует, что кругом столько ребятишек, шуму, нелепых прыжков, пронзительных криков на переменах… Сквозь закрытые и приоткрытые двери я слышу, как срывающиеся от волнения голоса рассказывают о прошедшем, настоящем и будущем человечества и о том, как Магеллан снова сел на «пароход» и отправился открывать новые земли, и о том, что горизонт – оттого, что земля круглая…

Учатся в две смены, значит, убирать помещения приходится ночью. Это очень утомительно, может быть, оттого, что я слаба. А сколько эти маленькие грамотеи щелкают кедровых орешков, заполняя скорлупой парты, чернильницы, печки и умывальники. Дровами на зиму я уже запаслась, не знаю, на всю ли, но на большую часть – определенно. Купила себе телогрейку, материи на рабочий халат. Вчера удалось купить сапоги, совершенно необходимые здесь, где после каждого дождя грязь, а дожди не реже четырех раз в сутки. Это пока, а дальше будет значительно пуще. Сапоги – 250 рублей, дрова – около 300, телогрейка – 111, халат – 75», – из письма родным от 6 сентября 1949 года.

Через полгода Ариадна Сергеевна начинает работать в Туруханском доме культуры художником-оформителем.

«Сейчас у меня много работы в связи с предвыборной кампанией, все пишу лозунги, оформляю всякую всячину и очень этой работе рада. Ведь здесь предвыборная кампания совсем не то, что там у вас в Москве. Здешние агитаторы добираются до избирателей района на лыжах, на собаках, на оленях, проделывают походы в несколько сот километров при 45-50 градусах мороза… Представляете себе, насколько интересна и ответственна работа агитатора в этих условиях? Мне только жаль ужасно, что я не имею возможности работать так, как мне хочется и как я могу – очень ограниченно поле моей деятельности. Тем не менее спасибо и за него», – пишет она своей тетке в феврале 1950 года.

«Живу я очень странной жизнью… Все как во сне – и эти снега, по которым чуть-чуть черными штрихами отмечены, очень условно, контуры предметов, и серое низкое небо, и вехи через замерзшую реку… И работа – как во сне: лозунг за лозунгом, монтаж за монтажом, плакат за плакатом в какой-то бредовой и совсем не подходящей обстановке. Все мы – контора, дирекция, драмхор, духовой кружок и я, художник, работаем в одной и той же комнате, в одни и те же часы.

Ариадна с кошкой

На столе, за которым я работаю, стоит ведро с водой, из которого, за неимением кружки, все жаждущие пьют через край, на этом же столе сидят ребята, курят и репетируют, тут же лежит чья-то краюха хлеба, тут же в артистическом беспорядке разбросаны чьи-то селедки, музыкальные инструменты и прочая белиберда. С утра до поздней ночи стоит всяческий крик: начальственный и подчиненный, артистический и халтурный культурный», – пишет она родным.

«На днях к нам приезжал наш кандидат в депутаты Верховного Совета. Мороз был страшный, но все туруханское население выбежало встречать его. Мальчишки висели на столбах и на заборах, музыканты промывали спиртом трубы, а также и глотки, и репетировали марш «Советский герой», рабочее и служащее население несло флаги, портреты, плакаты, лозунги, особенно яркие на унылом снежном фоне. И вот с аэродрома раздался звон бубенцов… Когда же появились кошевки, запряженные низкорослыми мохнатыми быстрыми лошадками, то все закричали «ура»! И бросились к кандидату, только в общей сутолоке его сразу трудно было узнать, у него было много сопровождающих, и у всех одинаково красные, как ошпаренные морозом, лица. И белые шубы – овчинные.

Читайте также:  Дети Джонни Деппа - фото, сколько, семья актера

Я сперва подумала, что я уже пожилая и мне не полагается бегать и кричать, но не стерпела и тоже куда-то летела среди мальчишек, лозунгов, перепрыгивая через плетни, залезая в сугробы, кричала «ура» и на работу вернулась ужасно довольная, с валенками, плотно набитыми снегом, охрипшая. Ты знаешь, я так люблю всякие демонстрации, праздники, народные гулянья и даже ярмарки, так люблю русскую толпу, ни один театр, ни одно «нарочное» зрелище никогда не доставит мне такого большого удовольствия, как какой-нибудь народный праздник, выплеснувшийся на улицы города ли, села ли», – это письмо было написано в марте 1950 года и адресовано Пастернаку.

Борис Пастернак поддерживал Ариадну Эфрон все годы ссылки, посылал книги, деньги. Благодаря ему уже во вторую зиму в Туруханске она смогла улучшить свои жилищные условия.

«У меня большая радость, удалось перебраться на другую квартиру, несравненно лучше предыдущей. Представьте себе маленький домик на берегу Енисея, под крутым обрывом, настоящий отдельный домик – одна светлая и довольно большая комната, крохотная кухонька с плитой, маленький чуланчик и маленькие сени, вот и все. Три окна, на восток, юг и запад. Домик в хорошем состоянии, что здесь необычайная редкость, построен всего два года назад, оштукатурен и побелен снаружи и внутри, настоящие двери с настоящими ручками, новый гладкий пол, высокий (по здешним понятиям) потолок. Не знаю, каково будет зимой, но сейчас я чувствую себя просто на даче, хоть и некогда отдыхать, а на душе несравненно легче.

Домик этот стоит 2500 рублей, и мы с приятельницей, с которой живем вместе, и думать не могли его купить, так как у меня совсем никаких средств нет, а у нее полторы тысячи, высланные из Москвы за проданные за гроши вещи. Но вы представьте себе, какое счастье – Борис прислал мне на днях 1000 рублей, и мы этот домик сразу купили. Может быть, это ужасно неосторожно, так как остались совсем без ничего, но подумали о том, что, живя на квартире, переплатили хозяйке за десять месяцев 1500 рублей за два ужасных угла с клопами… страшно мерзли зиму и никогда не чувствовали себя дома из-за отвратительной хозяйки», – делилась она радостью с родными.

«Я получила все, посланное тобой, и за все огромное тебе спасибо. Стихи твои опять, в который раз потрясли всю душу, сломали все ее костыли и подпорки, встряхнули ее за шиворот, поставили на ноги и велели – живи! Живи во весь рост, во все глаза, во все уши, не щурься, не жмурься, не присаживайся отдохнуть, не отставай от своей судьбы. Я выросла среди твоих стихов и портретов, среди твоих писем, издали похожих на партитуры, среди вашей переписки с мамой, среди вас обоих, вечно близких и вечно разлученных, и ты давно-давно вошел в мою плоть и кровь. Раньше тебя я помню и люблю только маму. Вы оба – самые мои любимые люди и поэты, вы оба – моя честь, совесть и гордость…» – пишет она Пастернаку после прочтения его новых стихов и переводов Шекспира и Гете.

«Мои черновые эскизы к местному «Ревизору» в основном готовы, самой интересно, как удастся их осуществить в здешних условиях. Во всяком случае, женские туалеты, за исключением унтер-офицерши и слесарши, будут из упаковочной марли, соответствующим образом видоизмененной, окрашенной и сшитой. Кое-что успела подготовить и для выставки – нашла случайно в библиотечке парткабинета том «Мертвых душ» с неважными, но все же репродукциями, иллюстраций Агина, одного из первых, вместе с Боклевским, иллюстраторов Гоголя.

Я их перерисовала в увеличенном размере. Там тоже есть несколько иллюстраций, частью которых я воспользовалась, то есть опять-таки скопировала, увеличив. Эти мои находки – большая удача, так как больше ничего, кроме еще «Тараса Бульбы», не нашла. В Туруханске ни одного портрета Гоголя нет…» – это о работе художником-оформителем в Доме культуры.

Театральные эскизы Эфрон

«Все мне кажется здесь необычайно близким к мирозданию, точно Бог еще все лепит, и пробует – как лучше? А какие тени на снегу. Синие, глубокие, прочные, так что и на тень не похоже, кажется, этот ультрамарин можно выкопать, вырубить, вытащить с корнем, такие они (тени) веселые и осязаемые… Бирюзой налиты следы полозьев, следы лыж, мелкие цепочки птичьих следов, отпечатки круглых собачьих лап… И видишь, и веришь – ничего здесь мертвого, все лишь замерзло в самый разгар движения – и ждет только знака весны, чтобы двинуться вновь, сбросить все ледяные условности, закипеть, забурлить, зажить…» – пишет Ариадна о местной природе.

«Ночь постепенно прибавляется, но дни еще большие. Как не хочется расставаться со светом, залезать в долгую зимнюю темноту. Я ведь уже пятый год здесь – время идет беспощадно. 31 августа будет мамина годовщина. Я надеюсь, что в этот день вы с Зиной вспомните о ней теплее, чем могу здесь сделать я… Я маму особенно вспоминаю в лесу – она так любила природу и так привила мне любовь к ней, что сама для меня как бы растворилась во всем прекрасном, не человеческими руками созданном. Если только погода позволит, 31-го пойду в золотую тайгу и там одна вспомню маму», – пишет она 25 августа 1953 года своим родным.

Ариадна мечтала издать сборник стихов мамы. И писала об этом Сталину. Для этого она просит родных выслать ей рукописи стихов Марины Цветаевой.

«Я решила написать И. В. насчет мамы. Ведь будет десять лет со дня ее смерти. А она сделала для родной литературы несколько больше, чем, скажем, Вертинский. Недавно слышала по радио о его концерте где-то в Красноярске. Мне бы очень хотелось, чтобы у нас вышла хоть маленькая книжечка очень избранных стихов, ибо у каждого настоящего поэта можно найти что-то созвучное эпохе. Мне думается, только И. В. может решить этот вопрос. Но написать я могу, только приложив хоть несколько стихотворений. Поэтому они мне так и нужны. Также мне думается, что письмо о ней (буду писать о ней и ни в коей степени о себе самой) дойдет до назначения, я знаю, насколько он внимателен в таких вопросах. Цикл стихов о Чехии – почти последнее, написанное мамой. Они (стихи) должны находиться у вас, только не знаю, есть ли перепечатанные или просто переписанные набело в одной из последних тетрадей…»

Уже после освобождения Ариадна Эфрон подготовила к печати первое посмертное и другие издания произведений Марины Цветаевой. Но в книгах, на обороте титульного листа, где указывают составителей, ее имя вычеркивалось.

8 марта 1955 года Эфрон получила справку об освобождении, а позже была реабилитирована за отсутствием состава преступления. Основанием, по определению Военной коллегии Верховного суда СССР, явилось то, что «свидетели по делу» от своих показаний против Эфрон отказались. Уехать из Туруханска она смогла только в 1956 году, не было денег на дорогу. Умерла Ариадна Эфрон в 1975 году.

Местные жители знали ее как Галю

– Об Ариадне Сергеевне Эфрон мы узнали только в 1988 году, когда в журнале «Нева» были опубликованы ее рассказы о Туруханске, – говорит директор краеведческого музея Туруханского района Татьяна Сергиенко. – При Туруханской средней школе была организована группа «Поиск», которая совместно с сотрудниками Мемориального дома-музея Свердлова обратилась в Москву к исследователям творчества Марины Цветаевой и Ариадны Эфрон.

Нам передали две ее открытки. Они и положили начало формированию материалов о ссылке Эфрон 1949-1955 годов, о людях, которые с ней общались. Эту работу вели в том числе школьники. Записывали воспоминания местных жителей, которые с ней работали, разыскивали ее публикации, уточняли информацию по письмам, которые она оставила. В конце концов наш музей стал продолжателем традиции Мемориального музея и была создана отдельная комната, посвященная Ариадне Сергеевне Эфрон.

Местные жители знали Ариадну как Галю (производное от Аля – как называла себя сама Ариадна), и даже особо фамилию ее не выговаривали. Нет, она не пряталась под чужим именем. Просто «Ариадна» людям было довольно сложно выговаривать. Когда начала создаваться мемориальная комната, многие узнали в Ариадне Сергеевне эту самую Галю – чуткого и отзывчивого человека, который всегда придет на помощь, поможет как в жизни, так и в творчестве. Понесли вещи и предметы, которые она им дарила, это изрядно пополнило экспозицию. Выставка была открыта два года назад. Сегодня практически ежедневно ее посещают группы туристов и школьников.

По словам Татьяны Сергиенко, в Туруханске до сих пор живет Калиса Петровна Канаева, которая дружила с Ариадной Эфрон. В 1952 году она, 16-летняя, пришла на работу в самодеятельный театр в Туруханский дом культуры. И в первый же день познакомилась с Ариадной Сергеевной. О том, что это дочь Марины Цветаевой, тогда никто и не догадывался. Хотя местные жители понимали, что она особенная. Увлекалась живописью, поэзией, знала несколько иностранных языков, постоянно много читала, ей присылали книги из Москвы. Именно Ариадна Сергеевна помогла Калисе Петровне в 1953 году поступить в Минусинское культпросветучилище.

В начале 2000-х годов туруханские школьники вновь заинтересовались темой политических заключенных своего района. Было подготовлено несколько работ, в том числе об Ариадне Эфрон. Тогдашняя выпускница школы Людмила Котиева, ученица Татьяны Сергиенко, взялась за исследование жизни Ариадны Эфрон.

– Я хотела описать туруханскую ссылку Ариадны Эфрон как одну из страниц сталинских репрессий по отношению к русской интеллигенции, – говорит Людмила. – Впервые это имя я услышала за два года до работы. Учительница пригласила к нам на занятие местную жительницу Калису Петровну Канаеву. Она много рассказывала об Ариадне, с которой работала и дружила. Меня это очень заинтересовало.

Я начала исследовать жизнь Ариадны Сергеевны. И вскоре поняла, что восхищаюсь этой женщиной, в первую очередь ее стойкостью духа. Она внесла большой вклад в развитие культуры Туруханского района. Женщина европейской культуры оказалась в совершенно не понятных, не привычных и тяжелых для нее условиях. Но смирилась, нашла себе дело, вынесла все тяготы и позже нигде ни разу, ни в одном воспоминании не сказала плохого слова о Туруханске. Рассказывала о нем только доброе и интересное.

Вот, например, как в своей работе Людмила описывает, со слов Калисы Петровны, первую встречу Калисы Петровны и Ариадны Сергеевны:

«Впервые Ариадну Сергеевну я увидела во время репетиции хора. Я запевала. Глотка у меня была, что называется, луженая. Ариадна Сергеевна стояла в дверях – в телогрейке, серых валенках, волосы гладко зачесаны. Улыбалась и с интересом слушала. Я обратила на нее внимание. Впоследствии мы очень подружились».

Коллектив Туруханского дома культуры

В управлении культуры Туруханского района сохранилась книга приказов. В ней записаны благодарности художнику-декоратору А.С. Эфрон за хорошее исполнение служебных обязанностей 5 января 1954 года, 4 января 1955 года и благодарность и премия в 50 рублей в сохранившемся без даты обрывке приказа. А начала работать она в январе 1950 года. То есть начальство оценило ее только через четыре года.

Единицы знают, что у них в семье тоже были репрессированные

Марина Константинова, заведующая кафедрой политологии и права исторического факультета КГПУ им. Астафьева:

– Совершенно уникальное явление, что школьники занимаются подобными исследованиями, сохраняют память, устанавливают связь с прошлым. Тем более на севере края, где есть возможность пообщаться с «живыми» источниками. К сожалению, сегодня это происходит все реже. У большинства школьных учителей нет понимания, как рассказывать детям о репрессиях, даже времени на это нет. Например, на 30-е годы, когда формировался культ личности и начались массовые репрессии, выделяется всего 3 урока.

Буквально недавно мы проводили исследование в нескольких школах Красноярска. Спрашивали 11-классников, что они знают о репрессиях. Больше половины признались, что с ними об этом не говорят: ни дома, ни в школе. Только некоторые сказали, что обсуждают эту тему, кто-то с мамой, кто-то с дедушкой, единицы знают, что у них в семье тоже были репрессированные.

Мы почему-то спрашиваем у ребят, кто в их семье воевал в ВОВ, но не спрашиваем, кто был репрессирован?! На память об этом будто наложено вето. Практически никто из опрошенных ребят не связывает политические репрессии прошлого с сегодняшним днем, не видит аналогии, не представляет, может ли это повториться.

Фото: портал Красноярского общества «Мемориал»

Дочери Цветаевой: Шокирующая история бессердечной матери и поэтессы…

Продолжение про дочерей Цветаевой, которых она сдала в приют, так как не хотела ради еды работать на скучной работе и не могла пойти на рынок распродавать, как мещанка, драгоценности.

Спустя время она стала приходить в приют и кормить дочерей, но только старшую. Приносила ей даже сладости. Когда ее спрашивали, почему она не угостит маленькую, Цветаева возмущалась: «Отнимать у Али?» Когда Цветаевой сообщили в приюте, что младшая дочь все время кричит от голода, та лишь ответила: «При мне она пикнуть не смела. Узнаю ее гнусность». Это было о ребенке неполных трех лет.


Ариадна из приюта все время писала матери. По уговору, она должна была называть мать чужой тетей — чтобы не обязали вернуть детей, потому что при живых родителях в сиротский дом не брали. Письма из приюта не отправлялись, их Цветаевой передали, когда она забирала старшую. В письмах старшая каждый день писала матери, что Ира кричит нестерпимо от голода, что у нее начали оказывать органы и она по несколько раз за ночь обкакивается. Девочки спали в одной кровати. Цветаева возмутилась снова гнусностью трехлетнего ребенка, который какал водичкой, потому что погибал от голода. Прочитав эти письма уже дома, она не пришла в приют, ни принесла младшей дочери даже сахара. И не поехала на похороны. О смерти Ирины матери сообщили словами: «Ребенок умер от голода и тоски».
Ариадна писала из приюта: «Висят иконы Иисуса и Богородицы. Всё время в глазах и душе Ваш милый образ. Ваша шубка на меху, синие варежки».
Если зима и голод, а у вас есть шуба, ваш ребенок не должен умирать от голода. Шуба менялась на еду. Это закон рынка.


Вот что еще писала матери семилетняя Ариадна:
«У Вас я ела лучше и наедалась больше, чем у этих. О мама! Если бы Вы знали мою тоску. Я не могу здесь жить. Я не спала еще ни одной ночи еще. Нет покою от тоски и от Ирины. Тоска ночью и Ирина ночью. Тоска днем и Ирина днем. Марина, я в первый раз в жизни так мучаюсь. О как я мучаюсь, как я Вас люблю. Я низачто не пойду в школу. Там не то не то. Мне нужны Вы. Всё время у меня тяжелая голова, и думаю, думаю, думаю об Вас».
А Цветаева писала пьесы, ходила на литературные чтения и думала, что так всем будет лучше…
Не надо ссылаться на эпоху и право любить детей по-разному. У кого есть дети, признайтесь: может такое быть, что вы едите (дома и в гостях), а ваш ребенок распух от голода и у него отказал кишечник? Речь идет не о нелюбви, а о ненависти. Она не выбирала между спасением одной и другой. Это не тайфун, когда у матери в каждой руке по ребенку и она должна выбрать, кого спасать. Цветаевой хватило бы сил спасти обоих. И вообще не сдавать их в приют. Цветаева уморила ребенка голодом. Ненавидела дочь и не посчитала нужным ее спасать.

Читайте также:  Дети Дианы Гурцкой


Если кто не понял, повторяю пример в красках: у вас двое детей, одного вы приходите кормить, пока второй тут же, на кровати, лежит в предсмертной дизентерии. Даете старшему сахар, пирожки, вареную картошку. На вас хорошая одежда, вы приехали в приют на такси, дома у вас остались драгоценности и живопись. Вы садитесь на краешек кровати, гладите, жалеете одного ребенка и не смотрите на второго, который умирает. Потом уходите, у вас поэтическое выступление. Голодный умирает, больной болеет. Вам нет дела до голодной дочери и некогда заниматься больной. Пускай она скучает — в приюте тоже хорошо. Приезжаете, когда старший ребенок при смерти. Забираете домой, сами кормите, лечите. Второй ребенок лежит в луже кровавого поноса. Вам все равно.

В блокаду женщины, работавшие там, где можно было слизнуть хотя бы опилки, научились, как волчицы, срыгивать дома украденное. Женщины с детьми 1-3 лет, падая в обмороки, до изнеможения совали детям в рот грудь, вызывая релактацию. Бывали случаи, когда 5-7- и даже 11-летних детей находили полуживых на груди окоченевшей матери. Уже отключаясь от голода, мать из последних сил подползала к ребенку и совала ему в рот грудь. Потому что до того, как она остынет и окоченеет, ему может достаться хотя бы капля молозива и он дотянет до санитарного обхода, во время которого собирали трупы.

У меня есть дальний родственник, который во время сталинского голода в Белоруссии выжил, потому что уже совсем потеряв силы, мать заставляла его сосать грудь и что-то из этой груди тянулось. Ему было 11 лет. Мать погибла.
Я живу в районе, где стояли немцы и были партизаны. После каждой партизанской атаки немцы выжигали всю деревню, где были родственники партизан. Знаю женщину, чья мать с еще несколькими соседками сбежала накануне расправы и больше недели стояла в болоте. Прятались там и не могли выйти. Маленьких детей пришлось убить — они кричали и выдали бы. Оставшихся двоих, 5-6-лет, три женщины больше недели кормили грудью. Сами ели тину и осоку. Все дети выжили.

А вы говорите, эпоха Цветаеву заставила! Вот матерей моих соседок эпоха заставила кору обдирать, долбить ее, мочить и делать детям оладьи. В глухой лес за грибами ходить заставила. К медведям и волкам. А Цветаеву заставить не смогла

Дочь Марины Цветаевой

О МАРИНЕ ЦВЕТАЕВОЙ

Моя мать, Марина Ивановна Цветаева, была невелика ростом — 163 см, с фигурой египетского мальчика — широкоплеча, узкобедра, тонка в талии. Юная округлость ее быстро и навсегда сменилась породистой сухопаростью; сухи и узки были ее щиколотки и запястья, легка и быстра походка, легки и стремительны — без резкости — движения. Она смиряла и замедляла их на людях, когда чувствовала, что на нее смотрят или, более того, разглядывают. Тогда жесты ее становились настороженно скупы, однако никогда не скованны.

Строгая, стройная осанка была у нее: даже склоняясь над письменным столом, она хранила «стальную выправку хребта».

Волосы ее, золотисто-каштановые, в молодости вившиеся крупно и мягко, рано начали седеть — и это еще усиливало ощущение света, излучавшегося ее лицом — смугло-бледным, матовым; светлы и немеркнущи были глаза — зеленые, цвета винограда, окаймленные коричневатыми веками.

Черты лица и контуры его были точны и четки; никакой расплывчатости, ничего недодуманного мастером, не пройденного резцом, не отшлифованного: нос, тонкий у переносицы, переходил в небольшую горбинку и заканчивался не заостренно, а укороченно, гладкой площадочкой, от которой крыльями расходились подвижные ноздри, казавшийся мягким рот был строго ограничен невидимой линией.

Две вертикальные бороздки разделяли русые брови.

Казавшееся завершенным до замкнутости, до статичности, лицо было полно постоянного внутреннего движения, потаенной выразительности, изменчиво и насыщено оттенками, как небо и вода.

Но мало кто умел читать в нем.

Руки были крепкие, деятельные, трудовые. Два серебряных перстня (перстень-печатка с изображением кораблика, агатовая гемма с Гермесом в гладкой оправе, подарок ее отца) и обручальное кольцо — никогда не снимавшиеся, не привлекали к рукам внимания, не украшали и не связывали их, а естественно составляли с ними единое целое.

Голос был девически высок, звонок, гибок.

Речь — сжата, реплики — формулы.

Умела слушать; никогда не подавляла собеседника, но в споре была опасна: на диспутах, дискуссиях и обсуждениях, не выходя из пределов леденящей учтивости, молниеносным выпадом сражала оппонента.

Была блестящим рассказчиком.

Стихи читала не камерно, а как бы на большую аудиторию.

Читала темпераментно, смыслово, без поэтических «подвываний», никогда не опуская (упуская!) концы строк; самое сложное мгновенно прояснялось в ее исполнении.

Читала охотно, доверчиво, по первой просьбе, а то и не дожидаясь ее, сама предлагая: «Хотите, я вам прочту стихи?»

Всю жизнь была велика — и неудовлетворена — ее потребность в читателях, слушателях, в быстром и непосредственном отклике на написанное.

К начинающим поэтам была добра и безмерно терпелива, лишь бы ощущала в них — или воображала! — «искру божью» дара; в каждом таком чуяла собрата, преемника — о, не своего! — самой Поэзии! — но ничтожества распознавала и беспощадно развенчивала, как находившихся в зачаточном состоянии, так и достигших мнимых вершин.

Была действенно добра и щедра: спешила помочь, выручить, спасти — хотя бы подставить плечо; делилась последним, наинасущнейшим, ибо лишним не обладала.

Умея давать, умела и брать, не чинясь; долго верила в «круговую поруку добра», в великую, неистребимую человеческую взаимопомощь.

Беспомощна не была никогда, но всегда — беззащитна.

Снисходительная к чужим, с близких — друзей, детей — требовала как с самой себя: непомерно.

Не отвергала моду, как считали некоторые поверхностные ее современники, но, не имея материальной возможности ни создавать ее, ни следовать ей, брезгливо избегала нищих под нее подделок и в годы эмиграции с достоинством носила одежду с чужого плеча.

В вещах превыше всего ценила прочность, испытанную временем: не признавала хрупкого, мнущегося, рвущегося, крошащегося, уязвимого, одним словом — «изящного».

Поздно ложилась, перед сном читала. Вставала рано.

Была спартански скромна в привычках, умеренна в еде.

Курила: в России — папиросы, которые сама набивала, за границей — крепкие, мужские сигареты, по полсигареты в простом, вишневом мундштуке.

Пила черный кофе: светлые его зерна жарила до коричневости, терпеливо молола в старинной турецкой мельнице, медной, в виде круглого столбика, покрытого восточной вязью.

С природой была связана воистину кровными узами, любила ее — горы, скалы, лес — языческой обожествляющей и вместе с тем преодолевающей ее любовью, без примеси созерцательности, поэтому с морем, которого не одолеть ни пешком, ни вплавь, не знала что делать. Просто любоваться им не умела.

Низменный, равнинный пейзаж удручал ее, также, как сырые, болотистые, камышовые места, так же, как влажные месяцы года, когда почва становится недостоверной под ногой пешехода, а горизонт расплывчат.

Навсегда родными в памяти ее остались Таруса ее детства и Коктебель — юности, их она искала постоянно и изредка находила в холмистости бывших «королевских охотничьих угодий» Медонского леса, в гористости, красках и запахах Средиземноморского побережья.

Легко переносила жару, трудно — холод.

Была равнодушна к срезанным цветам, к букетам, ко всему, распускающемуся в вазах или в горшках на подоконниках; цветам же, растущим в садах, предпочитала, за их мускулистость и долговечность, — плющ, вереск, дикий виноград, кустарники.

Ценила умное вмешательство человека в природу, его сотворчество с ней: парки, плотины, дороги.

С неизменной нежностью, верностью и пониманием (даже почтением!) относилась к собакам и кошкам, они ей платили взаимностью.

В прогулках чаще всего преследовала цель: дойти до…, взобраться на…; радовалась более, чем купленному, «добыче»: собранным грибам, ягодам и, в трудную чешскую пору, когда мы жили на убогих деревенских окраинах, — хворосту, которым топили печи.

Хорошо ориентируясь вне города, в его пределах теряла чувство направления, плутала до отчаяния даже в знакомых местах.

Боялась высоты, многоэтажности, толпы (давки), автомобилей, эскалаторов, лифтов. Из всех видов городского транспорта пользовалась (одна, без сопровождающих) только трамваем и метро. Если не было их, шла пешком.

Была не способна к математике, чужда какой бы то ни было техники.

Ненавидела быт — за неизбывность его, за бесполезную повторяемость ежедневных забот, за то, что пожирает время, необходимое для основного. Терпеливо и отчужденно превозмогала его — всю жизнь.

Самые непоэтичные факты о Марине Цветаевой

Она любила, ненавидела и предавала близких. Чего еще мы не знаем о поэтессе?

Романтичная натура, гениальная поэтесса и, наконец, просто женщина, которая нуждалась в любви, а главное — в понимании. Жизнь Марины Цветаевой была наполнена странными, порой чудовищными событиями: брак по собственному предсказанию, потеря ребенка, безнадежные влюбленности. Редактор eksmo.ru Саша Баринова рассказывает самые неприятные факты из биографии поэтессы.

Всю жизнь изводила мужа

Сергей Эфрон и Марина Цветаева

Специалисты по творчеству и биографии одной из самых неординарных поэтесс Серебряного века любят повторять, что всю жизнь сердце Марины Цветаевой принадлежало ее мужу Сергею Эфрону. Свой брак Марина предсказала еще задолго до встречи с супругом, пообещав, что выйдет замуж за того, кто подарит ей любимый камень. Эфрон при первой встрече преподнес Цветаевой сердоликовую бусину, и с того момента судьба обоих была предрешена.

На протяжении многих лет Марина делала жизнь Сергея практически невыносимой: постоянные скандалы, бурные романы на стороне и даже попытки разорвать отношения. Более того, до сих пор так и не установлено, кто был настоящим отцом сына Цветаевой — Мура. Наверняка известно только одно: близкий круг поэтессы был уверен, что своим рождением мальчик обязан другу Эфрона Константину Родзевичу — одному из любовников Марины. Эфрон, однако, этот факт отрицал и был предан супруге до последних дней.

Я с вызовом ношу его кольцо
— Да, в Вечности — жена, не на бумаге. —
Его чрезмерно узкое лицо —
Подобно шпаге.

Безмолвен рот его, углами вниз,
Мучительно-великолепны брови.
В его лице трагически слились
Две древних крови.

Попыталась бросить семью ради связи с женщиной

Марина Цветаева и Софья Парнок

Влюбчивость — одна из самых распространенных черт творческих людей. Стремление черпать вдохновение из всех доступных (и не очень) источников не было чуждо и Марине Цветаевой. В 1914 году в одном из многочисленных литературных салонов того времени поэтесса познакомилась с Софьей Парнок, которая славилась не только своим литературным даром, но и скандальными романами.

Между женщинами завязались отнюдь не платонические отношения. Ради возлюбленной Цветаева была готова даже уйти из семьи, ее не останавливала ни новорожденная дочь, ни увещевания мужа. Известно, что Сергей Эфрон даже собирался вызвать Парнок на дуэль. К слову, одно из самых известных стихотворений Цветаевой, «Под лаской плюшевого пледа. », посвящено именно Софье.

Роман Парнок и Цветаевой закончился с уходом Сергея Эфрона на фронт. Марина, напуганная добровольным решением супруга отправиться воевать, дала любовнице отставку.

Всех героинь шекспировских трагедий
Я вижу в Вас.
Вас, юная трагическая леди,
Никто не спас.

Оставила больного ребенка

Дочери Цветаевой Ариадна и Ирина

Биографы в своих работах часто упоминают дочь Цветаевой Ариадну и сына Георгия, которого домашние звали Муром . Однако это не единственные дети поэтессы. Вторая дочь Цветаевой, Ирина, родилась нездоровым, слабым ребенком. Болезненность девочки пугала и отталкивала Марину. К тому же поэтесса после ухода Эфрона на фронт во время Первой мировой войны осталась совершенно одна, и ей приходилось справляться с навалившимися проблемами самостоятельно.

В 1919 году, пребывая в очередной депрессии, Марина сдала обеих дочерей в приют, выдав их за сирот. Свой поступок она объяснила желанием обеспечить детям полноценную жизнь. Правда, вместо «полноценной» жизни девочек ждали ужасы сиротства. Цветаеву, впрочем, это мало трогало: получив от заведующего приюта письмо , что ее двухлетняя дочь кричит от голода, Марина написала в своем дневнике:

«Ирина, которая при мне никогда не смела пикнуть. Узнаю ее гнусность»

Ирина умерла, так и не дождавшись встречи с матерью, а вот Ариадну Цветаева успела забрать. На похоронах дочери поэтессы не было. В своей записной книжке Марина писала:

«Чудовищно? — Да, со стороны. Но Бог, видящий мое сердце, знает, что я не от равнодушия не поехала тогда в приют проститься с ней, а от того, что не могла»

Обладала тяжелым и жестоким характером

Марина Цветаева (справа) с сестрой Асей

О непростом, даже жестоком характере Цветаевой ходили легенды. Семья, а в особенности мать, подарила Цветаевой ощущение собственной избранности, уникальности, и в то же время сформировала личность, абсолютно отчужденную от жизни. В большей степени от нрава поэтессы страдали самые близкие ей люди. К детям (за исключением сына Мура) Цветаева была холодна; под запретом были любые проявления доброты, нежности, не говоря уже о том, что, сдав дочерей в приют, Марина не позволила старшей, Ариадне, называть себя матерью.

Неприязнь к детям у Цветаевой проявлялась с юности. Известен случай, когда Марина, будучи еще незамужней девушкой, оказалась однажды на званом ужине в доме, где росла маленькая девочка. Малышка, стремясь напроказничать, ползала под столом и меняла местами туфли у гостей. В конце вечера обнаружилось, что «правильная» пара сохранилась только у Цветаевой. Сама Марина объяснила это тем, что проучила ребенка: «Когда она подползла ко мне в первый раз, я уколола ее булавкой в ногу. Она не сказала ни слова и только посмотрела на меня, а я — на нее, и она поняла, что я могу уколоть еще раз. Больше она не трогала моих туфель».

Ссылка на основную публикацию